InterReklama advertising
InterReklama Advertising Network

ProPhoto

Библиотека

  

"Птицы перед микрофоном и фотоаппаратом"

Отрывки из книги

А.С. Мальчевский, Э.Н. Голованова, Ю.Б. Пукинский

    

herta1p.gif (61 bytes)

НАУЧНОЕ ЗНАЧЕНИЕ ФОТОГРАФИРОВАНИЯ ПТИЦ

          Фотография — это способ регистрации наблюдений, один из наиболее доступных и в то же время самых объективных. Орнитолог, принявший на вооружение фотоаппарат, фиксирует с его помощью все, что ему удалось увидеть. Умело сделанный и надлежащим образом этикетированный снимок не просто иллюстрация, а документ. Это такой же научный материал, как, например, и коллекционный экземпляр. Можно совершенно определенно сказать, что в наши дни научная работа, характеризующая жизнь животных в природе, без хорошо выполненных фотографий не современна.

          Английский фотограф-натуралист К. Йейтс считает, что существуют два типа фотографов птиц: одни преследуют в основном художественные цели, выбирая птиц как сюжет, вторые руководствуются орнитологическими интересами. Последние всегда добиваются больших успехов. Это происходит потому, что орнитологи сочетают любовь к делу с глубоким знанием объекта и непрестанным наблюдением за ним. Именно это отличает снимки С. С. Турова, Н. Д. Митрофанова, К. А. Юдина, И. А. Нейфельдт, А. В. Кречмара и других известных фотографов-анималистов. Однако надо сказать, что некоторые фотоснимки, полученные любителями, тоже могут быть совершенно уникальными и иметь большую научную ценность. Такие снимки обязательно должны становиться достоянием соответствующих фототек.

          Можно надеяться, что зоологические коллекции будут когда-нибудь состоять не только из тушек и шкурок животных, но и из крупных цветных фотографий, заснятых в природной обстановке. Возможности таких фототек не ограничены. Сделанные в разных географических зонах, в разных типах ландшафтов, фотоснимки позволят уточнить распространение видов и их приуроченность к определенным биотопам, дадут возможность описывать характер изменчивости цвета оперения и т. п. Нетрудно представить, как размноженные цветные позитивы обычных и даже редких видов птиц станут доступными широкому кругу натуралистов и всем, кого интересует животный мир нашей планеты. При этом отпадет необходимость убивать самих птиц, иногда очень редких, для научного коллекционирования.

          Точно так же можно создать цветные фотоколлекции птичьих гнезд и яиц. В конце концов не так-то уж обязательно собирать в целях коллекционирования кладки последних оставшихся в живых представителей видов, вымирающих на глазах у человека. Для научных целей может быть вполне достаточно сделать хороший цветной документальный снимок гнезда с полной кладкой на естественном фоне и размножить его в нужном количестве. На свете станет хотя бы на один выводок больше редчайшей птицы.

          Применение фотоаппарата не ограничивается созданием таких коллекций. Без соответствующей фотодокументации в настоящее время может оказаться недостаточно полноценным изучение многих явлений, представляющих теоретический интерес. Никакой, даже весьма тщательно выполненный, рисунок или самое скрупулезное описание наблюдающихся в природе различных вариаций гнездовых построек птиц не могут быть настолько же точными, как фотография. Например, серия снимков гнезд серой мухоловки лучше всякого описания расскажет о характерной для этой птицы пластичности инстинкта гнездостроения. Незаменим фотоаппарат и при изучении других сторон поведения птиц. Разнообразные формы движения птиц—полет, бег, прыжки, плавание и ныряние, а также различные способы кормодобывания, развитие птенцов, заботу о потомстве и многие другие стороны биологии птиц трудно изучать без фотографии. Все чаще и чаще фотоаппарат используется и при количественных учетах. Снимки огромных скоплений птиц, например на зимовках, дают возможность с большой долей точности оценить численность многих видов.

          Научная фототека птиц, их гнезд, яиц и птенцов пока что лишь начинает создаваться. Впереди работы непочатый край. И вряд ли эту работу можно завершить в скором времени, даже если она будет идти быстрыми темпами. Птицы слишком разнообразны в своих проявлениях и, главное, во многом еще не изучены.

          Важно указать, наконец, и на то, что в некоторых случаях уже сейчас фотоснимки выступают как документы, имеющие историческое значение. Пройдет не так уж много времени, и фотографии еще целого ряда животных окажутся бесценными, единственными документами, характеризующими тех или иных птиц в их естественной обстановке.

          История зоологии знает немало примеров, когда по вине человека с лица Земли навсегда исчезли различные виды животных. Среди птиц одними из первых пострадали знаменитые нелетающие голуби-дронты (Raphidae), которые когда-то обитали на Маскаренских островах в Индийском океане. Их было известно три вида. Один жил на острове Маврикий, другой'—на Родригес, третий—на Реюньон. Все они давно уже вымерли. Один из видов нелетающих голубей, которому за его крайнюю доверчивость к людям было дано название додо, что значит по-португальски “глупец”, стал известен цивилизованным европейцам в 1598 году, когда был открыт остров Маврикий, и уже через 83 года эта замечательная птица исчезла совсем. Сейчас полагают, что не столько охота, сколько одичавшие свиньи, завезенные французскими колонистами, сыграли решающую роль в истреблении мирных и малоподвижных додо. Свиньи съели птиц1... И теперь о их былом облике и образе жизни можно судить лишь по старинным описаниям, скелетам, хранящимся в музеях, и по отдельным рисункам, так как фотографии тогда еще не существовало.

          К счастью, дронтов, которых иногда привозили живыми в Европу, имел возможность писать с натуры известный фламандский художник Р. Савери. Судя по общей манере его живописи, можно предполагать, что дронты, нарисованные им в 1626 году, выполнены вполне реалистично. По картине Савери и осуществлялись музейные реконструкции этой птицы.

          Недавно А. И. Иванов обнаружил в Эрмитаже среди коллекций старинных миниатюр Индии и Персии новое, неизвестное зоологам изображение додо. Как полагают специалисты, оно относится к середине XVII века и принадлежит кисти неизвестного крупного художника Востока, вероятно индийца. По мнению А. И. Иванова, этот художник, как и Савери, видимо, имел возможность рисовать додо с натуры в вивариях, принадлежащих высокопоставленным лицам.

          Не менее поучительна судьба странствующего голубя (Ecopises migraorius), печальная история которого точно запротоколирована в литературе. Еще 100 лет назад этот голубь был самой многочисленной птицей США, если не всего мира. В отдельных колониях насчитывались биллионы птиц. В 1861 году в наиболее известной колонии в штате Мичиган с промысловыми целями было добыто 14850000 птиц. Однако уже в 1899 году странствующие голуби, жившие в природных условиях, совершенно исчезли, и когда в штате Мичиган в 1905 году вышел специальный закон об охране странствующего голубя, охранять было некого. Последняя представительница вида дожила свой век в зоологическом саду в Цинциннати, где и погибла 1 сентября 1914 года. В память об исчезнувшем с лица Земли странствующем голубе в штате Висконсин установлена мемориальная доска.

          Эта грустная история может показаться несколько далекой. Однако можно привести и более близкие примеры. “Последние орлы”—под таким названием в 1929 году вышла у нас самобытная и увлекательная книга шведского натуралиста Бенгта Берга. Энтузиаст фотографирования птиц в природе, тонкий наблюдатель Б. Берг одним из первых в Европе поставил вопрос о необходимости безотлагательной охраны крупных хищных птиц, численность которых уже тогда резко снижалась. Его книга оказала серьезное влияние на отношение к орлам в Швеции, Германии и других странах Европы, где эти птицы были на грани полного исчезновения. С тех пор прошло свыше сорока лет. Но и сейчас слова “последние орлы” как нельзя более полно и сурово характеризуют состояние численности хищных птиц во многих районах европейской части СССР.

          Мы уверены, что большинство людей прекрасно сознает значение идеи охраны природы, защиты редких птиц. И тем не менее нам известны факты, заставляющие бить тревогу и специально ставить вопрос об охране последних орлов. Вот один из них. В мае 1966 года два охотника (не фотоохотника!) проводили свой досуг в Тосненском районе под Ленинградом. Их внимание привлекло большое гнездо на вершине сосны. На гнезде сидела орлица. .. Нам хочется верить, что если бы эти “охотники” знали, что перед ними гнездо орла-беркута—птицы, исключительно редкой во всей Европе, не только в Ленинградской области, птицы, которую с полным правом можно назвать последней из могикан, они не подняли бы ружья. Но выстрел прозвучал... И вот высоко в небе чуть видный, на неподвижно распростертых крыльях, одиноко парит беркут самец. А внизу, под гнездом, с обрубленными, некогда могучими, лапами и выщипанными из хвоста и крыльев перьями, валяется никому не нужная теперь орлица... За последние 10 лет у этого гнезда было застрелено пять беркутов! Сейчас оно брошено окончательно, как и некоторые другие.

          Остались ли еще в Ленинградской области жилые гнезда беркутов — мы точно не знаем. Хочется надеяться, что остались. Но, может быть, именно то гнездо и было последним? Думали ли люди, поднявшие ружье на последних орлов, что этим они лишают истинных любителей природы возможности любоваться в небе свободными (в зоопарках они совсем другие) орлами? Так на наших глазах из состава фауны сначала отдельных областей, а потом и всей Земли исчезают редчайшие и красивейшие птицы.

          Приведенные примеры отнюдь нельзя рассматривать как случайные факты. Так называемый “черный” список (список вымерших видов) достаточно обширен. Неуклонно расширяется и “красный” список (список видов вымирающих). Начиная с 1600 года 85 видов птиц нацело вымерли на глазах у человека главным образом по причине его же собственной деятельности, и 143 вида находятся в настоящее время под угрозой вымирания. Их полные перечни с указанием года вымирания или количества особей, оставшихся пока что еще в живых, мы находим, в частности, в прекрасно иллюстрированной популярной книге “The world of birds” Дж. Фишера и Р. Петерсона (J. Fischer.R. Peerson), опубликованной в 1964 году.

          Многих вымерших птиц люди так и не успели запечатлеть на пленку в диком состоянии — настолько быстро шел процесс их вымирания. Это заставляет, если можно так выразиться, торопиться с фотографированием тех редких видов, которые остались еще в живых и находятся пока что в естественных условиях обитания. Таких достаточно много и на территории СССР. Среди них можно указать на некогда многочисленного и встречавшегося только у нас на степных болотах Западной Сибири и Северного Казахстана, крайне теперь редкого, а возможно уже вымершего, малого кроншнепа, а также на ряд видов вымирающих журавлей: стерха, японского, даурского, черного, или журавля-монаха, и на резко сокращающего свой ареал журавля-красавку. В том же положении, что и красавка, находятся другие степные птицы—дрофа и стрепет, на которых губительно влияет распашка степей. Кстати, дрофа в отличие от стрепета, несмотря на свои крупные размеры (это самая большая птица Евразии), может все-таки иногда уживаться с человеком и гнездиться на полях. В ГДР, например под Лейпцигом, стаю вольных дроф можно увидеть среди полей прямо с шоссе. Стаи состоят из старых и молодых птиц. И это свидетельствует, что процесс размножения дроф протекает в общем нормально. Однако серьезную опасность для дроф представляют здесь провода, о которые часто разбиваются даже старые, опытные птицы.

          Из редких птиц нашей фауны можно назвать еще дальневосточного красноногого ибиса, кулика-серпоклюва, живущего в горах Средней и Центральной Азии, а также высокогорного индийского гуся, гуся-белошея, султанскую курицу и турача, или франколина, прославившегося когда-то своим удивительно нежным мясом, орлана-белохвоста, филина, бородатую неясыть, черного аиста, большую выпь, сокола-сапсана, которые постепенно перестают гнездиться в Ленинградской области и других районах РСФСР, и, наконец, дупеля, ставшего теперь во многих местах редким даже на пролете.

          Наша Земля сейчас очень быстро меняет свой облик. Ускоряющееся развитие техники позволяет человеку все интенсивнее осваивать и изменять новые территории. В результате асе меньше остается “диких уголков” природы, являющихся естественной средой обитания птиц. Вот еще почему, повторяем, фотографам-анималистам приходится спешить фотографировать птиц в их родной, “дикой” обстановке. Наш долг, хотя бы в фотографиях, донести до потомков красоту девственной природы и животных, ее населяющих.

           Говоря о природоохранительной роли фотографирования птиц, мы должны одновременно указать, что далеко не всегда данный способ изучения животных может быть назван абсолютно бескровным. Дело в том, что, действуя неосторожно, особенно при съемке птиц у гнезда, можно погубить кладку или птенцов. Поэтому следует еще раз подчеркнуть, что фотограф-анималист должен прежде всего быть натуралистом. Естественно, что чем меньше опыта у человека, тем больше он может причинить вреда. И хотя от ошибок не гарантирован никто, безответственно и даже преступно в жертву фотографии приносить редкие, стоящие на грани вымирания виды. Особенно прискорбно, когда новички фотографирования птиц в природе стремятся снискать славу, снимая именно таких птиц. Взяв в руки вместо ружья фотоаппарат, воодушевленные “природоохранительными” идеями, люди иногда забывают о необходимости очень бережно относиться к птицам и другим животным в процессе самой съемки.

          Распространенное среди многих фотографов представление о том, что для охоты с фотоаппаратом нет никаких ограничений, неправильно. Запреты и ограничительные сроки существуют и для фотографа. Иногда они действуют как неписаные нормы поведения, иногда— как юридически узаконенные. Запрещено же, например, всякое посещение гнезд гаги или колоний птиц в период вылупления птенцов в заповедниках.

          В ряде стран приняты специальные законы, запрещающие беспокоить редких птиц, в том числе и фотографировать их. В ГДР, например, Закон об охране природы, принятый в 1954 году, специально предусматривает запрещение фотографировать без особого разрешения беркута, орлана-белохвоста, змееяда, черного аиста, филина, дрофу и даже ворона. В нашей стране такого закона пока нет, но в скором времени он появится. “Пусть лучше будет белое пятно в науке, чем в природе”— так говорят те наши западные коллеги, которые достаточно хорошо знают, до какой степени может оскудевать местная фауна и как быстро могут вымирать виды животных.

          Если кому-нибудь покажется, что фотографировать обычных птиц недостаточно спортивно и интересно, тому можно посоветовать постараться получить хорошие снимки всем знакомой сойки. Ее сфотографировать иногда не легче, чем орлана-белохвоста.

 

ОБ ОХОТЕ С ФОТОАППАРАТОМ

          Человек на протяжении всей своей истории занимался охотой, и охота глубоко вошла в быт людей, неразрывно связав их с природой. Для наших далеких предков охота была основным источником и средством существования и в то же время служила примером личной доблести. На. охоте крепли и мужали юноши, охотничьи трофеи создавали славу мужчинам.

          С течением времени развились техника добывания животных и орудия их ловли. Совершенствование охотничьего оружия и, особенно, транспорта постепенно превратило охоту в сравнительно легкое средство истребления животных. Преследование волков на вертолете или стрельба лосей из дальнобойных нарезных ружей с использованием вездехода— это по существу уже не охота, а далеко не всегда оправданный отстрел животных, при котором теряется всякая романтическая сторона охоты. Чтобы как-то возродить настоящую охоту с ее прежними ощущениями, в последнее время стали даже применять лук и другие первобытные средства добывания животных.

          В наши дни, однако, есть вид охоты, который, сохранив былые ее трудности, оказался вдвойне совершенным—и в техническом, и в гуманном отношениях. Имеется в виду охота с фотоаппаратом за изображениями диких животных, которая по существу вновь поставила человека в условия тех времен, когда еще не было огнестрельного оружия и к животным надо было близко подкрадываться или поджидать их в засаде.

          Что же заставляет людей, подчас пожилых, с рюкзаком за плечами уходить в лес, искать птичьи гнезда, подкарауливать птиц с фотоаппаратом? Один из крупнейших мастеров орнитологической фотографии Европы Эрик Хоскинг так отвечает на этот вопрос: “Страсть, упражнение ума и тела. Желание наблюдать природу, стремление провести день среди птиц” (см.: Е. Hosking, С. Newberry). И в этом, несомненно, есть большая доля правды. Тяга к фотографированию живой природы, в частности птиц, заметно возросла у нас именно по этой причине—из-за желания наблюдать природу и в тесном контакте с ней проводить свой досуг. Выезды за город со специальной целью фотографирования становятся сейчас все более массовым явлением. Одним словом, охота с фотоаппаратом все чаще заменяет в наши дни ружейную охоту, которая должна неминуемо испытывать все большие ограничения.

          Однако и животные теперь уже не такие, как прежде. С течением времени их отношение к человеку изменилось. Из агрессивных, порой смертельно опасных, или, наоборот, трогательно доверчивых они становятся все более осторожными, все дальше сторонятся людей. Только обитатели специально охраняемых территорий вновь стали непугливыми. В национальных парках или на участках дачных поселков белки и птицы даже берут корм из рук человека. В большинстве же мест птицы и звери не подпускают к себе людей близко. Поэтому фотоохота в условиях дикого ландшафта занятие обычно более трудное, чем охота с ружьем, позволяющая достигать цели со значительного расстояния.

          Для того чтобы добыть птицу, достаточно приблизиться к ней на расстояние 30—40 метров. Для получения же ясного крупномасштабного изображения птицы с помощью даже длиннофокусного телеобъектива (например, “Таир-3” с F—300 мм) мелких воробьиных птиц приходится снимать по крайней мере с 3—4-метрового расстояния, а птиц размером с ворону—с расстояния 5—7 метров. При фотографировании даже таких крупных птиц, как глухарь или журавль, желательно находиться от них не далее 10—15 метров. Надо учитывать и другие трудности, возникающие подчас именно в тот момент, когда, казалось бы, все готово и можно приступить к съемке: внезапное ухудшение освещения, неудачное направление солнечных лучей, наличие препятствий между объективом и предметом съемки и т. п. Даже незначительные преграды—редкие кусты, трава, листва деревьев—иногда серьезно мешают фотоохотнику.

          Существуют различные приемы фотографирования птиц: фотоохота с подхода, автоматическая съемка с помощью заранее настороженного аппарата, фотографирование из специальных укрытий и т. п. Все они преследуют одну цель—приблизить фотокамеру к объекту съемки: изображение объекта на негативе должно быть достаточно крупномасштабным и резким, иначе оно не выдержит увеличения. В то же время для фотоснимка совершенно необходимо сохранить полную естественность природной обстановки, а также натуральность позы птицы. В ее глазах не должен чувствоваться исконный страх перед человеком, воспитывавшийся веками. В этом отношении, казалось бы, наиболее подходящим приемом должна быть автоматическая съемка. Однако от нее часто приходится отказываться, ибо она исключает возможность вести параллельные наблюдения за поведением птицы, находящейся перед объективом. Наблюдать же за птицами непосредственно во время съемки чрезвычайно важно, чтобы не пропустить интересных поз, которые отражают внутреннее состояние птиц. Они специфичны для вида, у каждого вида весьма разнообразны, и отразить их в серии снимков всегда очень полезно.

          Съемка птиц с подхода, представляющая большой спортивный интерес, получила широкое распространение. Она менее других способов травмирует птиц и испытывает их терпение, хотя не всегда бывает продуктивной. Используя естественные укрытия, фотоохотник подкрадывается к интересующей его птице и, пока она не улетела, старается сделать несколько снимков. Чаще всего, однако, при этом удается запечатлеть на пленке облик насторожившейся или затаившейся птицы либо момент ее взлета.

          Наиболее продуктивным, хотя, может быть, и несколько ограничивающим тематику съемки, следует признать фотографирование птиц из укрытий, которые могут быть сооружены на току, вблизи гнезда, на водопое или там, где птицы постоянно кормятся. В этом случае фотоохотник, находящийся в своем убежище и остающийся невидимым, имеет возможность наблюдать и фотографировать разнообразнейшие позы птиц, отражающие самые различные, подчас весьма интимные, моменты их биологии. Причем фотограф, как правило, не может предвидеть ход событий, непрерывно разворачивающихся перед объективом. Поэтому придумывать, изобретать снимок ему не приходится. Однако чтобы получить интересный кадр, он должен фотографировать иногда очень много и интенсивно. И замечательно, что сколько бы ни было сделано снимков, посвященных какому-либо виду птиц, и как бы разнообразно в них ни были отражены внешний облик и повадки вида, нельзя сказать, что дальнейшее фотографирование данного объекта не представляет интереса. В этом проявляется одно из самых удивительных свойств природы—неиссякаемость ее новизны: для фотографа-натуралиста природа всегда была и будет благодарным поставщиком все новых и новых кадров.

          Различные методы фотографирования должны не исключать, а дополнять друг друга. Однако фотоохотники обычно пользуются лишь каким-нибудь одним методом, который выбирают в зависимости от своего характера, склонностей и стиля работы.

          Основной прием, с помощью которого получено подавляющее большинство снимков, помещенных в данной книге, — это фотографирование птиц из специальных укрытий, по-разному замаскированных в зависимости от сезона года, места и времени съемки. Кстати, съемка животных из укрытий один из наиболее старых и проверенных способов. Им с успехом пользовалось несколько поколений фотографов-анималистов, как любителей, так и профессионалов.

          Большое мастерство и незаурядную изобретательность в маскировке укрытий проявили, в частности, пионеры фотосъемок животных в природе братья Киртоны. Они фотографировали птиц в естественной обстановке еще в конце прошлого века, с успехом применяя различные шалаши и укрытия, сделанные в виде пня или чучела домашнего животного, в которых они заранее прятались от глаз осторожных птиц и подкарауливали их.

          В настоящее время многие фотографы-анималисты для маскировки используют укрытие, основу которого составляет специально изготовленная палатка. Ее обычно устанавливают на кольях, вбитых в землю, либо натягивают на особые каркасы. Такого рода съемочную палатку чаще всего делают прямоугольной формы и минимального размера—в расчете на одного человека. Палатку шьют из легкого брезента, мешковины или какого-либо другого материала, даже просто из марли, окрашенной в защитный цвет. В зависимости от степени осторожности птицы такое укрытие маскируют сверху и с боков большим или меньшим количеством веток и растительной ветоши. Палатка легко может быть установлена в нужном месте, а при необходимости быстро переставлена.

          При съемках птиц, гнездящихся высоко, часто приходится сооружать специальные помосты на деревьях. Особенно много хлопот доставляет фотографирование птиц, живущих на топких болотах в густых, труднопроходимых зарослях водно-болотной растительности или на крутых обрывах скал. Относительно легко спрятать от птичьих глаз съемочную палатку в лесу. Много сложнее замаскировать ее среди открытого ландшафта — в степи или тундре, где даже небольшое сооружение может насторожить птицу и отпугнуть ее.

           Примечательно, что очень многих птиц пугает не столько само укрытие, к молчаливому присутствию которого большинство их, кстати, привыкает довольно скоро, сколько явления, сопутствующие процессу съемки: шум работы затвора аппарата, шорохи, возникающие при перемотке пленки, блеск выставленного из палатки объектива и т. п. И если укрытие при известном навыке почти всегда можно сделать малозаметным для птиц, то от сопутствующих фотографированию шумов и блеска объектива избавиться практически невозможно. Их отрицательное действие обычно приходится нейтрализовывать терпеливым приручением птиц, и надо сказать, что съемка птиц в природе очень часто включает в себя акт приручения. Как и при любой дрессировке, успех дела в данном случае во многом зависит от такта и внимания натуралиста, от того, как умело он подобрал “ключ” к объекту, насколько он терпелив и наблюдателен. Если фотограф не в состоянии просидеть пять-десять, а иногда и много больше часов в тесной палатке, если он не в силах выносить холод, жару и палаточную духоту, если его слишком раздражают комары или слепни и если его не приводят в восторг подкарауленные сцены интимных сторон жизни птиц, ему лучше не браться за съемку.

          Большое значение при съемке птиц имеет, конечно, совершенство камеры и телеобъектива. Лишь при соответствующей технике можно вести съемку птиц с более или менее значительного расстояния. Последнее условие не только важно, но и необходимо. В противном случае от близкого соседства будут страдать птицы, а фотограф не получит удовлетворения.

          При фотографировании птиц в природных условиях нами использовались исключительно зеркальные камеры типа “Зенит” с телеобъективами “Таир-3” (F—300 мм), “Телемар-22” (F—200 мм) и “Таир-11” (F—135 мм). Во всех случаях фотоаппарат устанавливался в укрытии на штативе. Под пологом леса и в густой траве основным источником света служила электронная лампа-вспышка с удлиненными проводами синхронизатора и питания, что позволяло приблизить ее к объекту. При фотографировании крупным планом гнезд, яиц и недавно вылупившихся птенцов певчих птиц, естественно, применялись промежуточные кольца или насадочные линзы.

НА ТОКАХ

          Жизнь птиц обычно протекает по строгому расписанию. Отдельные фазы их дневного или годового жизненного цикла сменяют одна другую в точной последовательности. Режиму подчинено все: питание, отдых, перелеты, но особенно бросается в глаза пунктуальность птиц весной, в период токования.

          Когда идешь по лугу еще в полной темноте в шалаш на тетеревиный ток, невольно возникает сомнение: “А прилетят ли сегодня птицы? Вдруг тетеревов почему-либо сегодня не будет на току? Ведь могут же когда-нибудь они не прилететь или опоздать!” Но сомнения всегда оказываются напрасными. Теперь, опираясь на многолетний опыт, мы со всей определенностью можем сказать: проспать и опоздать к началу тока могут только люди.

          Мы много раз наблюдали токование тетеревов в Ленинградской области. И всякий раз птицы в точно означенное время, как по команде, дружно вылетали на токовище. Хоть часы проверяй! Разница в сроках зависела от погоды и во времени составляла не больше плюс-минус 10—15 минут. Правда, по мере хода весны от марта к апрелю и маю птицы каждый раз появляются на несколько минут раньше. Но это лишь подтверждает закономерность связи жизни птиц с условиями освещения в природе. Можно точно рассчитать, когда вылетят тетерева на ток, например, 1 мая. Мы это сделали для широты Ленинграда, и, заметьте, 1 мая косачи вылетят на ток ровно в 3 часа 15 минут по московскому времени. Кстати, ровно за 10 минут до прилета тетеревов запоют дрозды-белобровики, если они тут вообще есть. У них тоже расписание.

          Весеннее токование—явление, чрезвычайно широко распространенное в классе птиц. Токуют не только тетерева, глухари, дупеля и турухтаны, то есть птицы, которые весной образуют скопления на определенных местах—токах. По существу каждый вид птиц “воспевает” начало весны по-своему, токует на свой лад.

          Тетерева прилетают на ток еще в темноте. Бывает слышно, как с шумом, тяжело опускается в центре поляны сначала одна птица, за ней еще и еще. Несколько мгновений все молчат и, вытянув шеи, прислушиваются и оглядываются. Но стоит одному чуффыкнуть, как ему дружно ответят остальные, а еще через мгновение вся стая будет вкупе бормотать-петь. В весеннем морозном воздухе громкий тетеревиный хор разносится на километры.

          Сначала, в темноте, замечаешь птицу только по белым перьям испода хвоста. Первые лучи солнца окрашивают их в ярко-розовый цвет. С рассветом начинают сверкать синевой черные перья, вспыхивают алые, налитые кровью брови. В это время на тетеревином току, словно на весенней ярмарке, чрезвычайно шумно и оживленно. Множество петухов, раздув шеи, стараются перекричать друг друга. Когда возбуждение птиц переплескивается через край, между ними возникают драки, которые напоминают своеобразный танец с приседаниями, подскоками и кружением.

          Глухариный ток совсем иной. На нем тихо и торжественно, как в храме. Колоннами возвышаются стволы сосен, под ногами мягкий ковер мха, а откуда-то из темноты, из плотно сплетенных и все же прозрачных сосновых веток, раздается удивительная глухариная песня. Несмотря на то, что песня глухаря тихая, впечатление она производит -огромное. Глухарь вкладывает в свой страстный шепот какую-то необъяснимую силу.

          С глухариным током по таинственности соперничает дупелиный ток. Правда, в нем нет той мощи и силы, которая захватывает обычно на глухариных токах, но зато здесь много обаяния и неожиданной красоты. Маленькие скрытые в траве лугов дупеля весной тоже не должны оставаться незаметными. Однако о своем присутствии они напоминают очень сдержанно и деликатно. Токуют дупеля с вечера и до рассвета, но наиболее активны они ночью. Интенсивные тока бывают в конце апреля—первой половине мая. В это время на влажных лугах или на кочковатых болотах лесной зоны слышны странные, ни на что не похожие звуки, которые издают дупеля. Голос дупеля трудно поддается описанию. Одновременно слышится как бы тройной звук: низкое бульканье, высокое потрескивание и удивительно чистая и мелодичная трелька, похожая на звон малюсенького колокольчика, которой и заканчивается песня. Отдельная песенка дупеля длится всего 2,5 секунды, но когда птиц собирается много, издаваемые ими звуки сливаются в продолжительное трещанье и звон.

          Во время песни дупеля поочередно вскакивают на кочки, взмахивают крылышками, обнажая их полосатую изнанку, и на один миг в конце песни распускают веером белые перья хвоста, которые как бы вспыхивают в темноте. Таким образом, ночной ток дупелей сопровождается звуковыми и световыми эффектами. Пропев несколько песенок, самец прячет яркие перья под скромным оперением и исчезает, мелькая, как мышь, в траве между кочками.

          Почти совсем беззвучно токуют кулики-турухтаны. Все их поведение рассчитано на зрительное восприятие и может быть сравнено с игрой артистов кордебалета. К периоду токования у самцов вырастают большие воротники, по окраске столь разнообразные, что невозможно найти двух одинаково расцвеченных птиц. В музейных коллекциях имеются сотенные серии шкурок и все они разные. Токуют турухтаны в светлое время дня. Собравшись группой где-нибудь на лугу, самцы поочередно подскакивают свечкой вверх и частыми взмахами белых снизу крыльев, как платочком, зазывают к себе других турухтанов, пролетающих мимо. Чем многочисленнее компания пляшущих самцов, тем с большим успехом они подманивают самок. Когда же на току появляется маленькая серенькая самка, все петушки, мимо которых она пробегает, склоняются перед ней в низком поклоне—голова опущена к земле, а прекрасный воротник поставлен веером.

          Иначе протекает ток стрепетов. Он отчетливо делится на три периода—токование на свету, на закате и в темноте, после захода солнца. Как только солнце начинает склоняться к горизонту, самцы уже направляются к точкам. Это выбитые небольшие участки плотной, как камень, голой земли. У каждого стрепета свой точок. Около 5 часов вечера с характерным свистом крыльев прилетает стрепет к месту тока. Медленной, степенной походкой птица сначала прохаживается по степи. Голова у нее высоко поднята, шея с черным воротником раздута. Затем она начинает петь. Песня стрепета напоминает звук разрывающейся плотной материи. Каждый раз, пропев песню, птица горделиво осматривается. Когда шар степного солнца коснется горизонта, стрепет выходит на точок. Здесь начинается вторая фаза тока. Птица с силой ударяет лапами по утоптанной земле и подскакивает на метр в воздух, энергично взмахивая свистящими крыльями. В последних лучах солнца за километр видны вспыхивающие светлые пятна раскрытых крыльев. А когда на степь сойдут сумерки, становятся слышны удары стрепетиных пальцев о твердую поверхность точка—два редких и несколько частых. Этот звук далеко разносится по твердой солончаковой почве. Если приложить ухо к земле, то можно услышать удары других самцов, токующих в отдалении. Идет как бы ночной разговор стрепетов путем перестукиваний. Только поздно вечером птицы засыпают каждая возле своего точка. На рассвете все повторяется в обратном порядке—сперва слышен перестук, потом начинаются подскоки на площадке, а когда совсем рассветет, горделивое похаживание, сопровождающееся тихой трескучей песней.

          Присутствовать на токах птиц—все равно что побывать на весеннем празднике самой природы. Конечно, плохо, если на чужом пиру окажешься злым колдуном, по воле которого торжество в один миг может прекратиться. Стоит птицам увидеть человека, как и глухарь, и тетерев, и стрепет токовать перестают. Разве что турухтаны, отлетев подальше, продолжают свои танцы. Приступая к фотографированию птиц на току, надо всегда помнить об этом.

          Мало знать, где и когда они токуют. Во всех случаях тактика фотографа должна основываться не знании поведения птиц.

           Для каждого вида, естественно, приходится разрабатывать свой метод съемок. Например, глухаря на току нам удалось снять только после того, как в результате регулярного посещения глухариного тока мы заметили, что в пределах общего токовища у каждой птицы имеется индивидуальный микроучасток, который она регулярно посещает на протяжении всей весны и даже нескольких весен подряд. Участки эти небольшие и иногда ограничиваются несколькими деревьями и клочком земли. Сюда глухари спускаются к прилетевшим глухаркам. Это наблюдение заставило нас в корне пересмотреть применявшуюся ранее методику. Мы отказались от так называемой охоты с подхода за поющим глухарем, и началась фотоохота из укрытия.

          На этом же принципе уже давно основывается фотоохота на тетеревином току. Фотографируя тетеревов, мы заметили, что существует определенное расстояние, с которого птица начинает бояться наведенного на нее объектива и ближе которого косач не охотно подходит к шалашу. Причем птица очень точно выдерживает это расстояние. Если следить в объектив за тетеревом, идущим вокруг палатки, почти не приходится наводить резкость.

          Много хлопот доставила нам съемка токующих стрепетов. Эти птицы совершенно не переносили вида объектива и предпочитали скорее улетать со своих площадок, нежели позировать перед аппаратом. Скрыть объектив несравненно труднее, чем спрятать палатку. Так или иначе, но он ничем не должен загораживаться. В конце концов выход нашелся: бленда объектива была вплотную прислонена к закрытому маленькому окошечку в стене палатки. Не пугаемый блеском стекла стрепет, продолжая токовать, подходил близко к скраду. Тогда мы осторожно убирали закрывающий окно клапан и начинали фотографировать птицу.

          Особенно трудно снимать токующих турухтанов. Они подпускают человека, идущего открыто, почти на 10 метров и при этом продолжают токовать. Однако на более близкое расстояние к ним подойти невозможно. Эти птицы, по-видимому, не так уж сильно привязаны к определенным участкам и, увидев подозрительное стекло объектива, перемещаются на соседнее токовище или на другую сплавину, где и продолжают свои игры.

          Фотографировать птиц на токах вообще трудно, но более увлекательного вида съемок, вероятно, не существует.

У ПТИЧЬИХ ГНЕЗД

          Фотографировать птиц можно в любое время года, но каждый сезон требует особого подхода, своих методов съемки. Степень сложности и разнообразия охоты с фотоаппаратом зимой, летом, осенью и весной не одинакова. Сравнительно легко и чрезвычайно интересно снимать птиц летом, в пору размножения. Это объясняется тем, что птицы, будучи даже сильно потревоженными, обычно не покидают своего участка. В гнездовой период они оказываются как бы привязанными к определенному месту, благодаря чему фотограф-натуралист, если он располагает временем, имеет возможность приучить птицу не только к палатке и объективу, но и к самому себе. Однако для этого надо знать, где располагается гнездо, и основная сложность фотографирования птиц в период размножения заключается в трудности отыскания птичьих гнезд.

          О поиске гнезд. Как найти гнездо птицы? Отвечая на этот вопрос, прежде всего скажем, что при поисках трудно и, главное, не рационально полагаться на счастливый случай. Здесь более, чем в каком-либо другом деле, необходим запас определенных знаний, чтобы не искать понапрасну, например, гнездо козодоя, лугового чекана или соловья на дереве, а зяблика или юрка на земле. Знания, как известно, приобретаются на основе личного опыта и путем изучения специальной литературы. Отсылая читателей к пособиям, названным в конце нашей книги, мы в то же время хотим обратить внимание на самые общие принципы, которыми следует руководствоваться, отыскивая гнезда птиц.

          Как ни парадоксально, но чаще всего показывают местоположение гнезд сами птицы. Наблюдая за тем, как ведет себя птица на гнездовом участке, при известном навыке можно иногда безошибочно определить место нахождения гнезда.

          Как-то раз, проходя по улице небольшого дачного поселка, мы заметили на заборе возле одного из домов серую мухоловку. Возвращаясь через несколько часов той же дорогой, мы вновь увидели мухоловку на заборе. Мы знали, что птица не должна без всякой причины держаться так долго на одном месте. Было ясно, что где-то рядом находится ее гнездо. Чтобы найти его, необходимо было проследить за птицей и определить, куда она летает. Мухоловки, как известно, кормят птенцов 20—30 раз в час. Поэтому выследить их гнездо обычно не представляет особого труда. И действительно, стоило совсем немного подождать, как птица, стремительно взлетев и схватив большого комара, полетела к окну дома. И тут же мы увидели не замеченных нами ранее пять сереньких, уже размером с мать, но еще короткохвостых птенцов мухоловки. Они сидели в ряд на наличнике окна около растрепанного гнезда, из которого, вероятно, только что выбрались. Возле окна стоял стол, где обычно обедали люди. И забавным было то, что никто даже и не подозревал о существовании гнезда. Когда же мы его показали, все вдруг забеспокоились: как бы птенцов не утащила кошка, как бы они не упали с окна и т. п. Одним словом, люди сразу стали проявлять к птицам слишком много внимания. И нам подумалось, что для мухоловок было не так уж плохо прожить здесь месяц в полной безвестности.

          При розыске птичьих гнезд приходится иногда обращать внимание на, казалось бы, самые незначительные, но в то же время весьма характерные особенности поведения птиц. Например, если беспокоящаяся птица часто оправляет перья—“чешет” грудку или брюшко, это может быть верным признаком (если только птица не купалась), что она недавно слетела с гнезда. Как-то именно по этому признаку нам удалось в колонии среднего кроншнепа, когда у большинства птиц были уже птенцы, выследить самку, в гнезде которой еще лежали яйца. Если птица держит в клюве корм и одновременно издает беспокойный крик—это тоже значит, что поблизости находится ее гнездо или притаившиеся птенчики.

          Но не каждую птицу одинаково легко выследить. Например, гнездо лесного конька, спрятанное на земле среди травы, найти чрезвычайно трудно. Взрослые птицы никогда не летят прямо к гнезду, если видят, что за ними наблюдает человек. В этом случае при подходе к гнезду коньки начинают совершать обманывающие движения: опускаются на землю в различных местах, делают пробежки по траве, взлетают снова на деревья и т. п.

          Гнезда лесных коньков обычно находят путем выпугивания самок в период обогревания кладки или птенцов, когда они сидят на гнезде очень плотно и взлетают всегда из-под самых ног человека. Таким же способом можно обнаружить гнезда многих куликов (бекаса, турухтана, вальдшнепа), куриных (перепела, серой куропатки, тетерева), козодоя и других птиц, гнездящихся на земле.

          Гораздо реже место расположения гнезда лесного конька удается определить по писку птенцов, издаваемому в момент кормления. Подают голос, однако, лишь подросшие птенцы, которые скоро оставят гнездо, а с таким гнездом много не поработаешь. По крику птенцов лучше всего отыскиваются гнезда дятлов.

          Расположенные на земле гнезда пеночек бывают настолько хорошо спрятаны среди травы или мха, что обнаружить их можно, лишь точно выследив место, куда опускается птица. Пеночки не бегают по земле, как лесные коньки. Они слетают к гнезду прямо с ближайшего куста или деревца, причем обычно делают это, не пугаясь присутствия человека. Достаточно лишь проследить за ними несколько минут, спрятавшись за деревом в стороне, как пеночки начнут кормить своих птенцов, и тогда гнездо можно считать почти найденным.

          Гнезда определенных видов дроздов, а также славок, горихвостки, сорокопута-жулана по беспокойному поведению взрослых птиц обнаружить тоже довольно легко. Вся процедура поиска гнезд этих птиц иногда напоминает игру в “холодно—жарко”. Чем ближе подходит человек к гнезду, тем сильнее тревожатся птицы, и чем дальше фотоохотник находится от гнезда, тем слабее кричат они. Дрозды-белобровики, например, когда человек подходит вплотную к гнезду, но его еще не видит, начинают пикировать, с громким треском взмывая над головой, иногда даже задевают фотографа крыльями. Дрозды-рябинники, атакуя человека у гнезда, часто применяют весьма оригинальный прием бомбардировки своими экскрементами.

          Для некоторых птиц характерна способность притворяться ранеными или больными—повадка, которая безошибочно указывает на близость гнезда или птенцов. Птица падает на землю и, волоча крылья, ползет, молча или с криком, в сторону от гнезда. Если за такой птицей побежать, то она, отведя на какое-то расстояние от гнезда или птенцов, быстро “выздоравливает” и улетает. Способность подражать раненой птице—явление, широко распространенное среди куликов, куриных и утиных птиц. Оно чрезвычайно ярко выражено также у козодоя, рябков, некоторых овсянок и славок. Все эти птицы гнездятся на земле или низко в кустах (славки) и в пору размножения чаще, чем другие виды, имеют дело с наземными четвероногими хищниками, на которых и рассчитано их удивительное поведение. При встрече с ястребом такой способ защиты потомства вряд ли целесообразен.

          Есть виды птиц, гнезда которых найти исключительно трудно, особенно в первый раз. Например, много лет подряд мы безуспешно пытались отыскать гнездо серого журавля. Однажды, после многодневного выслеживания, мы, наконец, случайно наткнулись на него, но уже последующие гнезда журавлей обнаруживали с большей легкостью. В тот же сезон вскоре было найдено второе и затем третье гнездо этого вида. Дело в том, что в процессе поиска первого гнезда приобретается основной опыт—постигается принцип маскировки гнезда, разгадываются приемы поведения птиц.

          Найденное нами первое гнездо серого журавля помещалось на небольшом возвышении — кочке среди залитого водой луга. Кочка, видимо, была сооружена самими птицами. Судя по всему, журавли стремились устроиться так, чтобы иметь хороший обзор во время насижи-вания кладки. У гнезда птицы вели себя чрезвычайно осторожно и скрытно. Стоило вдали показаться человеку, как самка покидала гнездо и, крадучись, пригнувшись к земле, старалась поскорее отойти (не улететь!) подальше в сторону. Не было слышно ни шума, ни известного многим беспокойного журавлиного курлыканья. Лишь далеко в стороне, предупреждая самку об опасности, тревожно кричал самец. Попробуй, выследи их! Однако в результате наблюдений удалось нащупать ахиллесову пяту журавлей. Оказалось, что когда самец направляется к гнезду после кормежки, чтобы сменить насиживающую самку, он еще издали извещает ее об этом специальным криком. Находящаяся же на гнезде самка всегда отвечает ему. При известном опыте крик, обозначающий смену партнеров на гнезде, нетрудно отличить от обычного журавлиного курлыканья. Ориентируясь на него, мы и нашли два других гнезда серого журавля.

          Очень трудно найти гнезда кукши, кедровки, сойки и снегиря, держащихся у гнезд всегда необычайно осторожно. Почти не попадается на глаза в пору размножения лесная завирушка, и только знание того, что гнездится она в густых сплетениях молодых елочек, облегчает поиск ее гнезд. Нелегко найти спрятанные в гнилых пнях, в корнях деревьев, реже в дуплах или на земле гнезда зарянок. Эти птицы хотя и подают тревожные сигналы при виде человека, но держатся далеко от гнезда и в присутствии наблюдателя к гнезду обычно не подлетают. Сходно ведет себя иногда и соловей, гнездо которого, при наземном его расположении, найти всегда трудно.

          При поисках гнезд следует помнить также, что возможны довольно значительные индивидуальные уклонения в характере гнездования птиц. Эти уклонения свидетельствуют об определенной пластичности гнездовых инстинктов птиц, о их способности учитывать обстановку и в зависимости от сложившейся ситуации отыскивать места, порой совсем необычные для вида, но наиболее благоприятные для выведения потомства. Мы находили, например, гнезда древесных птиц—серых мухоловок и горихвосток—на земле, а гнезда садовых славок, которые располагаются низко в кустах или в траве, — на ветвях крупных деревьев в 5 метрах от земли. Большая синица, обычно поселяющаяся в дуплах, однажды загнездилась открыто, использовав старую постройку другой птицы, а сойка соорудила гнездо на балках триангуляционной вышки. Даже рябчик как-то обосновался на дереве, отложив яйца в старое гнездо сойки.

          Отношение птиц к человеку. После того как гнездо найдено, начинается новый этап преодоления сопротивления птицы—быть сфотографированной с близкого расстояния. Присутствие у гнезда человека для большинства птиц—целое событие в жизни. Они предпринимали столько всевозможных уловок, чтобы гнездо не было замечено и беспомощные птенцы не были найдены, и вдруг человек уже у самого гнезда, протягивает к нему руку! Это кульминационный момент, после которого поведение птиц обычно в корне меняется. Если до того, как было обнаружено гнездо, они пытались как-то отвлечь внимание врага или старались остаться незамеченными, то теперь они стремятся либо поскорее покинуть опасный участок, либо, наоборот, защитить гнездо или птенцов. В лучшем случае при приближении человека самка незаметно ускользает из гнезда. Если кладка теплая — признак, указывающий на недавнее присутствие птицы на гнезде,—то в этом случае можно быть спокойным за судьбу кладки: как только человек уйдет, самка вернется и снова начнет обогревать яйца. Хуже, когда птица сидит на гнезде очень плотно и подпускает человека совсем близко. Некоторые особи, будучи в другое время исключительно осторожными, в пору насиживания не оставляют гнезда, позволяют дотрагиваться до них, даже брать в руки. Такое крепкое затаивание требует от птицы большого нервного напряжения, о чем свидетельствует ее учащенное дыхание. Следствием же сильного внутреннего волнения может быть срыв нервной системы, приводящий к нарушению гнездового поведения, а иногда к тому, что птица бросает гнездо. Это довольно часто случается с утками. Очень упорно сидят на гнездах и самки стрепетов, но всякий раз, когда мы подходили вплотную к гнезду стрепета, самка после долгого затаивания с шумом срывалась и, пролетев несколько метров, вдруг, как подстреленная, имитируя подранка, падала на землю. Здесь она обычно начинала биться как бы в истерическом припадке—с криком и конвульсивными движениями. Только после этой “разрядки” птица скрывалась в траве.

          Таким образом, обнаружение человеком гнезда иногда тяжелая травма для птиц. Поэтому, отыскав гнездо, нужно всегда соблюдать максимальную осторожность. В первое время нельзя задерживаться долго у гнезда. Уходить от него надо стараться на виду у птицы. При повторном подходе следует предупреждать птиц о своем приближении нарочитым разговором или покашливанием, чтобы они могли скрыться заранее, а не вылетали внезапно в диком ужасе из-под самых ног.

          Иногда думают, что наиболее доверчивыми должны быть так называемые синантропные виды, то есть птицы, живущие около человека, например воробьи или скворцы. Надо сказать, что такие виды как раз не очень доверчивы. Они спокойно выносят присутствие человека до тех пор, пока он не обращает на них внимания. Но стоит начать пристально рассматривать их, а тем более направить на них объектив, как они сразу же стараются скрыться.

          То, что большинство птиц панически боится людей, доставляет массу хлопот фотографу-натуралисту, но к этому он привык и считает подобное поведение естественным. Однако иногда птицы начинают вести себя иначе, и это может вызвать у снимающего замешательство, особенно, когда птицы становятся агрессивными.

          Необычайной смелостью и враждебностью по отношению к человеку поразила нас одна длиннохвостая неясыть. Как-то в старом сосняке на краю болота мы обнаружили большое гнездо на сосне. Оно, возможно, когда-то принадлежало ястребу-тетеревятнику. Никаких птиц вокруг не было видно, однако мы решили все-таки влезть на дерево и окончательно убедиться, что гнездо пустое. Без особого труда один из нас преодолел первые 3—4 метра, но тут же почувствовал сильный удар по голове и ощутил острую боль в шее. Из глубоких царапин потекла кровь. Так состоялось наше первое знакомство с длиннохвостой неясытью, птенцы которой, как оказалось, сидели в гнезде. Совершив нападение, сова расположилась рядом на суку и стала издавать звуки, похожие на лай.

          Агрессивность неясыти в дальнейшем не утихала. Она регулярно нападала на каждого, кто пытался взобраться на дерево. Направляясь к ее гнезду, мы предусмотрительно нахлобучивали на глаза шапки и надевали плотные куртки. Удары совы тем не менее всякий раз были ощутимы. Поражали сила и острота когтей совы. Они легко проникали через куртку и рубашку и оставляли глубокие царапины на теле. Особенно неприятно было выжидать нападения птицы. Момент удара заранее предвидеть было абсолютно невозможно, потому что совы летают совершенно бесшумно.

          Часто фотограф воспринимается птицами как личный враг. Иногда они даже запоминают его в лицо и повсюду преследуют. Нам известен случай, когда ласточки, которых снимал у гнезда один человек, хорошо его запомнили. Птицы отличали фотографа от других людей по каким-то своим приметам и не пропускали случая всякий раз с пронзительным криком спикировать над его головой, стремительно пролетев в нескольких сантиметрах. Интересно, что ласточки узнавали своего “врага” и нападали на него не только у гнезда, но всюду, где им приходилось его встретить. Стоило фотографу выйти утром из дому, как сидевшая на флюгере ласточка слетала и с криком провожала его по дороге. Если он шел не один, то птицы все равно налетали только на него. И это продолжалось до тех пор, пока у ласточек не выросли птенцы. Сходное поведение можно наблюдать также у ворон.

          Многим птицам свойственна привычка следить за человеком, подходящим к гнезду. Однако особенно ярко эта привычка выражена у хищных птиц. Почти все они способны почувствовать, что если человек, который только что находился у гнезда, не ушел, хотя и исчез из поля зрения, значит он где-то здесь—спрятался! Например, луней можно снимать только в том случае, если фотографа к гнезду провожает несколько человек, которые после того, как снимающий скроется в палатке, демонстративно уйдут. Так, когда один из нас фотографировал степного луня у гнезда, его провожали три человека. Они ждали, пока он подготовит оптику, удобно разместится в укрытии, и затем уходили. Минут через десять после ухода людей самка возвращалась к гнезду и позволяла беспрепятственно фотографировать себя.

          Аналогично вела себя самка степного луня у другого гнезда. В этом случае фотографа провожал только один человек, но применялся следующий маневр. Не доходя до гнезда, один человек прятался, а другой, спугнув птицу, садился в палатку. Затем по условленному сигналу к гнезду подходил помощник и, постояв здесь некоторое время, медленно шел прочь. Этого было достаточно, чтобы обмануть луней. Удалению человека от гнезда луни придавали такое большое значение, что палатка и даже процесс съемки их уже не тревожили.

          В тех случаях, когда мы приходили к гнезду без сопровождающих лиц, птицы никогда не возвращались, как бы хорошо ни была замаскирована палатка. Возможно, что способность к подобному анализу обстановки связана у луней с жизнью среди открытого ландшафта. Высматривание добычи с воздуха, вероятно, развило у них необходимую наблюдательность и способность запоминать место, куда скрылся объект, за которым они следят.

          Интересно, что иногда птицы легко замечают, если к гнезду открыто подходят два человека, а возвращается только один. Так, как-то раз мы вдвоем направились к гнезду болотного луня. После того как ушел лишь один из нас, самка к птенцам так и не прилетела, несмотря на то, что они были голодны и громко пищали. Она упорно ждала, когда уйдет и второй посетитель. Как ведут себя болотные луни при двух провожатых, мы не смогли проверить. Но можно определенно сказать, что когда к гнезду подходят четыре человека, птицы уже не замечают, если один из них (фотограф) остается в укрытии. Таким образом, считать до четырех луни, во всяком случае, не умеют.

          Столь же внимательно следят за подошедшим к гнезду человеком степные орлы. Вот характерный пример. Гнездо, которое мы наметили для съемки, располагалось на старом стоговище—излюбленном месте гнездования орлов в степных районах. Поскольку гнездо находилось очень далеко от нашего дома, мы приехали к нему утром на машине. При подходе машины орлица слетела с гнезда, оставив в нем недоеденного суслика. В небе показался второй орел. Обе птицы взмыли высоко вверх и скрылись из виду. До отъезда машины фотограф не успел спрятаться в укрытии, и поскольку взрослых орлов поблизости не было, он не очень торопился, желая тщательно подготовиться к съемке. Но взрослые птицы, по-видимому, зорко следили за обстановкой и заметили, что после ухода машины у стоговища остался человек. Этого оказалось достаточным, чтобы орлы не решились подлететь к гнезду в течение десяти часов.

          Когда вечером за фотографом приехала машина и он, с трудом разогнув спину, выбрался из тесного шалаша, то увидел двух орлов, сидящих на стогу в полукилометре от гнезда. Они весь день терпеливо ждали, когда уйдет спрятавшийся человек! Перед уходом мы покормили проголодавшихся птенцов остатками суслика. Орлята сами еще не умели есть. В противоположность родителям они были очень доверчивы и после третьего куска начали брать мясо из рук.

          На Карельском перешейке, в районе Раковых озер, мы несколько дней провели у гнезда больших подорликов. После тщательной подготовки укрытия, к которому птицы имели возможность привыкнуть, мы приступили к съемке, но, к своему удивлению, столкнулись с исключительной осторожностью подорликов. На щелчок затвора они реагировали, как на выстрел. При малейшем движении объектива птица сразу же покидала гнездо. Можно было подумать, что они видят человека сквозь стенки палатки. Подход к гнезду подорликов по залитому водой лесу был утомителен, и мы решили установить под гнездом небольшую брезентовую палатку, чтобы наблюдатель мог спуститься в нее прямо из укрытия, расположенного на дереве. Делалось это, естественно, во время отсутствия подорликов у гнезда. Таким образом, орлы совсем перестали видеть людей на гнездовом участке. Это в корне изменило их поведение. Теперь самка часто и почти безбоязненно подлетала к гнезду и кормила птенцов. Настораживал ее лишь щелчок затвора.

          Во время этих съемок мы поняли, что причиной крайней осторожности подорликов был сам факт появления людей в районе гнезда. Поскольку эти птицы живут в лесу, то, улетев от птенцов, они оказываются не в состоянии проследить за тем, ушел испугавший их человек или нет. В дни, когда птицы замечали нас, они были чрезвычайно осторожны.

          Впоследствии при фотографировании гнезд крупных хищных птиц, обитающих в лесной местности, мы стали прятаться в засидку в темноте, чтобы взрослые птицы не могли нас видеть вообще. К гнезду мы приходили вечером, ночевали под деревом, а на рассвете забирались в укрытие. Это позволило нам получить кадры из гнездовой жизни и большого подорлика, и орлана-белохвоста, и других очень осторожных хищников.

          Однако постоянно находиться во власти страха и при малейшем подозрении на опасность обращаться в паническое бегство невозможно. Если бы птицы были слишком пугливы, они не успевали бы ни поесть сами, ни накормить птенцов. Поэтому, заметив что-либо подозрительное, они далеко не всегда сразу улетают. Часто бывает наоборот: птицы приближаются к незнакомому предмету и как бы специально изучают его с тем, чтобы оценить степень грозящей им опасности. Особенно ярко исследовательское поведение проявляется у видов с высокоразвитой психикой. Среди птиц таких видов немало, но больше всего нас поразили в этом отношении серые журавли и вороны.

          Наша первая близкая встреча с журавлями была совершенно неожиданной. Мы сидели на пойменном лугу недалеко от реки в замаскированной палатке, в которую забрались еще ночью. Рано утром, когда солнце зажгло тысячи росинок на траве, на берегу реки послышался неясный шорох. Посмотрев в узкую, специально сделанную в стенке палатки щель, мы увидели стоящих в тридцати метрах от нас шесть красавцев журавлей. К этим птицам мы питаем какое-то особое чувство. Среди представителей нашей северной фауны они нам кажутся самыми стройными и красивыми. Кроме того, нам до сих пор не удавалось их сфотографировать, хотя стремились мы к этому давно.

          Журавли стояли тесной кучкой и молча смотрели в нашу сторону. Мы любовались ^ми, затаив дыхание, боясь пошевелиться. Позы птиц выражали нерешительность. Но вот бдин журавль отделился от группы и медленно пошел в нашу сторону. Напряженно всматриваясь в палатку, он приближался к ней, издавая приглушенные низкие звуки, которых нам до того слышать не приходилось. Подойдя шагов на пять, журавль остановился, наклонил голову и несколько минут рассматривал нашу засидку, а затем стал обходить ее сзади. Вид укрытия с тыльной стороны показался ему не внушающим доверия. Действительно, там маскировка была сделана хуже и просвечивала материя палатки. Журавль, вероятно, почувствовал, что в засидке находятся люди, поднялся в воздух и полетел над самой землей к стоящим в ожидании птицам. Это заставило всех журавлей подняться на крыло, и группа исчезла так же бесшумно, как и появилась.

          В поведении журавля-разведчика выражалось явное стремление оценить обстановку и узнать, является ли вновь возникший на лугу предмет—наша палатка—опасным. Особенно целесообразным было то, что не все птицы рисковали одновременно. Возможно, это получилось случайно. Во всяком случае, подошедший почти вплотную к палатке и осматривающий ее со всех сторон журавль произвел на нас неизгладимое впечатление. Его облик и поведение запомнились нам на всю жизнь.

           Ощущение, что птицы за нами внимательно следят, возникло у нас и при фотографировании воронов. Их гнездо располагалось на триангуляционной вышке на очень большой высоте. Съемка велась из угла верхней площадки, обитой толем. Находясь на площадке вышки, можно было удалиться от гнезда не более чем на два метра. Это, конечно, было слишком близко для таких крупных и осторожных птиц. Объектив из укрытия мы, естественно, не выставляли, а снимали изнутри нашего закутка через небольшое отверстие.

          В первый прилет вороны вели себя спокойно. Они кормили птенцов, переговариваясь между собой красивыми гортанными голосами. Шума затвора они, по-видимому, не слышали из-за сильного ветра. Но в следующий прилет к гнезду один из воронов вдруг насторожился и начал всматриваться в отверстие, через которое производилась съемка. Вероятно, он что-то заметил. Торопливо покормив птенцов, ворон направился к нашему укрытию. Мы слышали, как птица ходит по балкам вышки над самой нашей головой. Затаившись в углу, мы испытывали очень неприятное чувство. Было ясно, что если ворон увидит нас в щель, которую нам не удалось заделать в крыше, все наши старания и длительные приготовления пойдут насмарку. Придется прекратить только что начавшиеся съемки и интересные наблюдения за жизнью этой редкой и осторожной птицы.

          И нам не удалось обмануть бдительность воронов, недаром славящихся своим умом. Птица отыскала, наконец, щель в крыше и умудрилась в темноте засидки рассмотреть человека. Когда наш взгляд встретился с настороженным глазом птицы, мы поняли, что все пропало. Ворон тревожно закричал и поднялся в воздух. А нам оставалось как можно скорее разбирать засидку и уходить, чтобы осторожные птицы не бросили гнезда.

          Итак, как мы видим, натуралист, отыскивающий гнезда либо фотографирующий птиц у кладок или птенцов, имеет дело с несколькими типами поведения, описанными выше: скрытным, доверчивым, агрессивным, отводящим, осторожно-исследовательским и другими. Трудно сказать, под влиянием каких причин формируется тот или иной тип поведения. Например, далеко не во всех случаях понятна причина чрезвычайной осторожности одних птиц и, наоборот, исключительной доверчивости других. Доверчивость по отношению к человеку, казалось бы, должна быть исходной чертой поведения. Известно, например, что на необитаемых островах многие птицы не пугливы. На это в свое время обратил внимание Ч. Дарвин, путешествуя на корабле “Бигль”. На Галапагосских островах, где птицы издавна не имели регулярного контакта с человеком, они поражали доверчивостью всех естествоиспытателей, посещавших эти острова. Так, Д. Лэк в книге “Дарвиновы вьюрки” сообщает, что некоторые птицы здесь совсем ручные. Из его описаний мы узнаем, что галапагосский канюк (Витео galapagensis) чуть ли не позволяет трогать себя руками, а местный пересмешник (Nesomimus) иногда даже пытается трепать шнурки на ботинках у людей.

          В наших лесах тоже есть виды, которые в гнездовой период жизни поражают исключительной доверчивостью по отношению к человеку. Вы можете стоять во весь рост рядом с их гнездом, и птицы совершенно спокойно будут летать перед вами и кормить птенцов. Так обычно ведут себя, правда, не все представители, а лишь некоторые особи длиннохвостых синиц-ополовников, пухляков, хохлатых синиц, корольков, пеночек-весничек. В этих случаях фотографировать птиц, естественно, довольно легко. Поведение, например, ополовника, прилетевшего однажды кормить птенца к нам на руку, легче всего объяснить тем, что знакомство с человеком у данной особи было первым в ее жизни. Однако почему же тогда так осторожно держатся у гнезда живущие в глухой тайге кукши, которые почти не встречаются с людьми? Подобного рода факты заставляют предполагать, что у некоторых птиц осторожность является исходной формой поведения, в то время как доверчивость—вторичной, возникшей в процессе контакта с человеком, если этот контакт не был во вред птице.

          Бывает, однако, и так, что доверчивая птица после сильного испуга внезапно становится очень осторожной. В отдельных случаях, при сильном возбуждении, даже очень осторожные птицы, например сойка или сорокопут-жулан, начинают вести себя агрессивно—нападают на человека, стараясь нанести ему удар в голову клювом. В нашей практике известен случай, когда сойка, защищая своих птенцов, ударила орнитолога в лоб настолько сильно, что последнему долго пришлось ходить с забинтованной головой.

          По-разному могут вести себя и всем хорошо знакомые зяблики. Эти птицы, как правило, не притворяются ранеными у гнезда. Будучи побеспокоенными, они чаще всего, находясь в стороне от наблюдателя, лишь подают тревожные голосовые сигналы—рюмят и пинькают, отвлекая внимание пришельца. Однако у отдельных самок зяблика очень ярко выражено явление отвода. Стоит иногда случайно коснуться дерева, на котором находится гнездо зяблика, как в ответ на это, казалось бы слабое, раздражение самка выскакивает из гнезда, буквально валится на землю и бьется у ваших ног, демонстрируя необычные для вида приемы поведения, свойственные лишь немногим особям,

          Таким образом, исходная, наиболее типичная для вида манера поведения птицы может быть очень сильно изменена под влиянием частных обстоятельств ее жизни.

          Отношение птиц к процессу съемки. Гнездо служит птицам не только для защиты птенцов от дождей, холодов и жгучих лучей солнца. Оно обеспечивает безопасность большинства взрослых птиц и предохраняет их будущее потомство от многочисленных врагов. Так, гнездо иволги, расположенное высоко от земли на тонких концах веток деревьев, совершенно недоступно для наземных врагов, а кладки дятлов и синиц, помещенные в дуплах, надежно скрыты и от глаз пернатых хищников.

          Но птицы, живущие в степи и на лугах, выводят птенцов на земле, и основная защита гнезда у этих видов—его маскировка. Здесь имеют значение мельчайшие детали. Трава, нависающая над гнездом, скрывает насиживающую самку. Но если растения сплетены слишком густо, они лишают птицу возможности видеть что-либо вокруг. Такое жилье может стать для нее западней. Если самка насиживает на открытом месте, нужна идеальная покровительственная окраска, какой обладает, например, козодой.

          Многие птицы очень пугаются, когда для удобства фотографирования натуралист убирает закрывающие гнездо ветки и травинки. Если при возвращении к гнезду птица находит привычную для нее растительность около гнезда примятой или выдернутой и если при этом ей все-таки удается преодолеть страх и она не бросает гнезда, она первым делом принимается его маскировать. Так, самка стрепета всякий раз, когда возвращалась на гнездо, у которого перед этим “потрудился” фотограф, сразу же начинала приводить его в порядок. Отогнутые человеком травинки она методично, стебелек за стебельком устанавливала на прежнее место. Чтобы они опять склонились над гнездом, она поочередно каждую из травинок подолгу держала в клюве. В результате растения снова пригибались над гнездом, образуя как бы редкий шатер. Сидя в таком гнезде и оставаясь незаметной, птица могла хорошо наблюдать за тем, что происходило вокруг.

          С еще большим рвением маскируют гнезда некоторые утки, например широконоски. Мы снимали их у гнезд дважды. В обоих случаях кладка помещалась в неглубоких ямках и была прикрыта сверху нависающей травой, которую для удобства фотографирования мы вынуждены были отклонить в сторону,

          У первого гнезда после долгих ожиданий мы, наконец, увидели в зеркале фотоаппарата широкий лопатообразный клюв утки, а из сплетения травы вскоре заблестел ее настороженный глаз. Через несколько минут над гнездом показалась вся утиная голова и. почти сразу же исчезла. Было ясно, что птица боится сесть в демаскированное гнездо. Вскоре, однако, широконоска нашла удачное решение. Выставив из скрывающей ее травы лишь голову, утка вытащила из гнездовой подстилки часть травы и пуха и из этого материала на наружном краю гнезда поспешно соорудила высокий валик. Тем самым птица загородилась от фотографа как бы ширмой и только после этого села на кладку.

          Аналогичным образом вела себя и вторая широконоска. Как только утка садилась на гнездо, она принималась натягивать на себя стоящие поблизости растения, как бы покрываясь одеялом. Интересно было наблюдать, как постепенно птица становилась невидимой. Из груды пуха и травинок лишь изредка показывался массивный клюв утки, чтобы схватить и пригнуть над гнездом очередную травинку. Было совершенно очевидно, что вся процедура маскировки гнезда—это инстинктивное стремление сделать себя и гнездо как можно менее заметными.

          При съемке морских зуйков — мелких куличков, живущих на влажных солонцах, мы убрали всего лишь несколько стеблей сухих морских водорослей, валявшихся перед гнездом. Эти травинки, как нам сперва показалось, были случайно обронены птицами при устройстве гнезда. Однако наведенный нами порядок не понравился зуйку. Вернувшись, самка подошла к лежащим в стороне травинкам и деловито снова раскидала их перед гнездом.

          Полагают также, что в целях лучшей маскировки гнезда многие птицы тщательно убирают и уносят подальше белый птенцовый помет и скорлупу от яиц, из которых недавно вылупились птенцы. В процессе фотографирования турухтана у гнезда во время вылупления нам пришлось убедиться в этом самим. Как только вышел из яйца первый птенец, самка положила мешавшие ей скорлупки на край гнезда. Но, выделяясь белым пятном, они неотступно привлекали ее внимание. Птица постоянно оглядывалась на них, перекладывала с места на место, а затем встала и унесла прочь.

          При неоднократной съемке одних и тех же птиц у гнезд из укрытия часто шалаш-палатка с ее внутренними шорохами и шумами и вращающийся при наводке блестящий глаз объектива становятся для птиц предметами не более подозрительными, чем растущий около гнезда куст. Так бывает, однако, не всегда. Разные виды птиц и даже разные особи одного и того же вида не одинаково относятся к засидке и фотоаппарату. Одни привыкают к процедуре съемки очень быстро, другие так и остаются до самого конца осторожными. Некоторые сильно пугаются блеска объектива и довольно спокойно реагируют на посторонние незнакомые шумы, другие же, наоборот, будучи почти равнодушными к объективу, вздрагивают и настораживаются при малейшем шуме, доносящемся из палатки. Поведение птицы во время съемки во многом определяется индивидуальными свойствами ее характера. Это видно хотя бы по тому, что обычно одна птица из пары бывает значительно осторожнее другой. Более доверчивыми оказываются самки, но случается и наоборот. Как правило, те особи, которые много кричат у гнезда, бесстрашно отводят человека или нападают на него, очень плохо привыкают к процессу съемки. Они сильно реагируют на всякое изменение обстановки и настолько пугаются поставленной палатки, что иногда совсем перестают насиживать кладку или кормить птенцов.

          Индивидуальные особенности поведения птиц принято объяснять различиями в истории жизни отдельных особей, их личного опыта, разной степенью их возбуждаемости. Видовую же специфику поведения обычно связывают с историей вида, со своеобразием ландшафта, в условиях которого протекала его эволюция. Физиологи считают установленным, что формы поведения птиц, обеспечивающие своевременное обнаружение опасности, тесно связаны с ведущими органами чувств. Например, у птиц, живущих на открытых пространствах (полевые жаворонки), ведущим анализатором служит зрение, а у лесных птиц (соловей)—слух. Однако, фотографируя птиц из шалаша-палатки, мы убедились в том, что далеко не все птицы ведут себя по законам, которые в науке считаются признанными. Поведенческие реакции типичных обитателей открытых пространств, например жаворонков, а также степных орлов и некоторых уток, совершенно неожиданно для нас оказались иными, не укладывающимися в принятую схему; эти птицы более всего пугались именно звуков (!), в частности щелканья затвора фотоаппарата, скрытого в палатке.

          Некоторые фотокамеры обладают очень шумно работающими затворами, и спуск такого затвора даже самому фотоохотнику в тишине ожидания часто кажется слишком громким. Естественно, что на насторожившуюся птицу он может оказать тем большее воздействие.

          Особенно пугаются работы затвора отдельные виды уток. Много хлопот в связи с этим доставила нам одна самка шилохвости. Целый час после того, как мы спрятались в засидке, она не решалась приблизиться. Наконец, в сопровождении селезня утка пролетела над гнездом и села невдалеке. Только после осмотра территории с воздуха шилохвость несколько осмелела. Поскольку трава на лугу была еще низкая, можно было видеть, как утка, пригнувшись к земле, как бы стелясь по ней, стала приближаться к гнезду. Пройдя несколько шагов, она остановилась, вытянула шею и осмотрелась. Затем последовала новая пробежка и новая остановка. В конце концов шилохвость подошла к гнезду, разгребла лапами закрывающий кладку пух и начала усаживаться. Почти одновременно со спуском затвора утка шумно слетела с гнезда. Вернулась она лишь через час. Еще один кадр—и утка стремительно улетела вновь. Из опасения, что кладка переохладится и птица бросит гнездо, мы прекратили съемку и ушли. За два часа напряженного ожидания было сделано всего два кадра!

          Подобным образом реагировало на звук затвора большинство других видов речных уток, которых нам приходилось снимать. Иногда, правда, встречались особи, совсем не боявшиеся шума затвора. Нам до сих пор не ясно, были ли это старые, наиболее опытные или, наоборот, молодые, неопытные птицы.

          Звук спускаемого затвора иногда заставляет птиц существенно менять поведение. Фотографировать птицу обычно начинают в тот момент, когда она, направляясь к гнезду, оказывается на каком-нибудь свободном от растительности месте. После нескольких щелканий затвора птицы запоминают, на каком участке их пути возникали “страшные звуки”, и начинают искать другой подход к гнезду.

          В этой связи вспоминается съемка чирка-свистунка. Гнездо этой самой маленькой нашей утки располагалось на краю заболоченного луга в небольшой ямке. Двенадцать яиц лежали в ней в два слоя, как в мисочке. Засидка была поставлена заблаговременно, а съемка началась в тот день, когда птенцы проклюнули скорлупу. Один из нас устроился в палатке с вечера и уже в четыре часа утра приступил к фотографированию. Успокоившаяся за ночь птица испугалась шороха в палатке, а также щелчков затвора и вскоре слетела с гнезда. Однако отсутствовала она недолго. На пути ее следования к гнезду, на специально расчищенном месте, мы опять начали съемку, но, услышав звук работы затвора, уточка повернулась и ушла. Всякий раз, когда она вновь появлялась, можно было успеть сделать только один кадр, так как каждый раз после щелканья затвора испуганная птица убегала и затаивалась в траве. В конце концов она перестала стремиться к гнезду и уселась неподалеку в маленькую ямку, приняв характерную позу, будто сидит на кладке.. .

          По поведению птицы было видно, как инстинкт насиживания борется в ней с инстинктом осторожности и как она пытается обмануть себя, насиживая пустое место. Но такой образ действий отвлекал утку от гнезда недолго. Она, наконец, прорвалась к кладке, туда, где ее присутствие было столь необходимо — ведь в гнезде шло вылупление птенцов. Однако было хорошо заметно, что насиживание вблизи работающей камеры требовало от птицы очень большого напряжения. Утка все время вздрагивала, постоянно оглядывалась, тяжело дышала. И понадобилось несколько часов, чтобы чирка-свистунка перестал беспокоить незнакомый звук.

          Нырковые утки привыкают к палатке и объективу значительно скорее, чем речные. После того как их спугнут с гнезда, они возвращаются к кладке сравнительно быстро, иногда уже минут через двадцать. Когда утка садится на гнездо, ее внимание, естественно, привлекает шум, связанный с работой фотоаппарата. Птица начинает всматриваться в объектив и после того, как фотограф сделает три-пять кадров, обычно слетает с гнезда, опускается за палаткой и тщательно ее "обследует. Удостоверившись в том, что ничего страшного нет, нырок возвращается на гнездо и больше уже не обращает внимания ни на блеск объектива, ни на шум затвора.

          Очень пугает шум работы камеры многих хищных птиц, в частности степных орлов. Мы снимали их из хорошо замаскированного укрытия, которое было сооружено заранее, чтобы птицы могли к нему привыкнуть. Когда приготовления к съемке были закончены, орлица, покружив над гнездом, села неподалеку и, спустя минут тридцать, появилась в поле зрения объектива. Она подходила медленно, делая крупные шаги. В этот момент мы сняли первый кадр. Самка сразу остановилась и перевела взгляд с птенца на объектив. Мы сделали еще два-три снимка. С каждым щелчком фотоаппарата орлица все больше настораживалась и затем улетела, не выдержав шума затвора. Вернулась она только минут через сорок, причем так тихо, что мы пропустили ее приближение и заметили птицу, когда она была уже на гнезде. Мы дали самке время успокоиться и затем нажали на спуск затвора. Орлица сразу же вскочила и улетела. И так происходило после каждого щелчка затвора. Иногда над гнездом проносился орел-самец. Орлица обычно взмывала ему навстречу, чтобы принять принесенный корм. Один раз она вернулась, держа в клюве обмякшее тело суслика. Положив зверька на край гнезда, орлица снова начала греть птенца и при этом, не мигая, смотрела в объектив.

          По поведению самки было видно, что ей надо поправить перья на спине, но только она начинала поворачивать голову, как объектив вновь притягивал ее взгляд. Казалось, что орлица ожидает щелчка аппарата. Мы прекратили съемку. И действительно, попробовав несколько раз дотронуться до перьев спины и не услышав после этого щелчка затвора, птица, наконец, оторвала глаза от объектива и принялась за свой туалет. Встав на край гнезда, она поправила перья на груди и брюшке, затем долго чесала лапой за ухом. В это время орлица чем-то напоминала кошку. Когда она поднимала оперенную, как у всех орлов, лапу, пальцы сжимались в кулак и нога становилась похожей на лапу зверька. Закончив туалет, орлица отряхнулась. При этом перья ее громко зашелестели и зазвенели, словно кольчуга. Затем птица приступила к кормлению птенца.

          Белый орленок, размером чуть побольше только что вылупившегося куриного цыпленка, был едва виден в лотке гнезда. Орлице приходилось приседать, чтобы дотянуться до него клювом. Только теперь мы осмелились снова щелкнуть затвором камеры. Увлеченная кормлением, птица не обратила внимания на звук. Мы снимали кадр за кадром, а орлица лишь изредка оглядывалась на объектив, но не улетала. Когда, наконец, птенец был накормлен и остатки суслика съедены самой орлицей, она вновь стала резко реагировать на незнакомые звуки. Птица вздрагивала и настораживалась после каждого щелчка затвора и в конце концов улетела.

          Отрицательная реакция степных орлов на механические звуки, вообще говоря, нас удивила. Мы предполагали, что орлы, так же как и другие хищные птицы, будут бояться в основном объектива. Однако, проанализировав факты, мы пришли к заключению, что способность тонко дифференцировать звуки, вероятно, связана с главным способом охоты степных орлов, требующим очень хорошо развитого слуха,—с подкарауливанием сусликов у нор.

          Как-то в казахстанских степях нам довелось фотографировать малого жаворонка. Его нужно было снять не на гнезде, а при подходе к кладке. Это удалось сделать довольно скоро. Птица, боясь звука затвора, при каждом щелчке отбегала прочь, но тут же возвращалась назад и опять шла мимо нашей палатки. Мы снимали жаворонка до тех пор, пока не кончилась пленка. Во время перезарядки камеры самка успела сесть на кладку. И тут поведение птицы резко изменилось. Щелчки затвора как бы совсем перестали на нее действовать. Она лишь сильнее затаивалась в гнезде. Мы не выходили из палатки, чтобы не пугать жаворонка. Однако нам хотелось сделать еще несколько снимков идущей среди травы птицы. Возникла целая проблема, как согнать жаворонка с гнезда. В конце концов мы этого добились, громко закричав на птицу. Но теперь жаворонок вновь изменил манеру поведения. Если раньше он, как и все виды жаворонков, шел к гнезду по строго определенному маршруту, на одном из отрезков которого мы и подкарауливали птицу, то теперь самка стала слету садиться на кладку. Таким образом она избегала того участка пути, на котором раздавался непонятный звук работающего аппарата. На гнезде же этот шум не мог заставить птицу прервать насижи-вание. Жаворонки, сидящие на гнезде, по-видимому, всегда реагируют на незнакомые им звуки затаиванием. Убегают же они лишь в том случае, если находятся вне гнезда.

          Следует, наконец, указать на то, что отношение птиц к процедуре фотографирования может сильно меняться в зависимости от того, на какой стадии находится их гнездование. Менее всего привязаны птицы к только что строящемуся гнезду, более всего—к гнезду с птенцами. Будучи потревожены во время сооружения жилища, они бросают постройку и переселяются на новое место. Относительно слабо удерживает птиц также и свежая кладка.

          Когда мы попытались сфотографировать серого жаворонка, только что начавшего насиживание, нас постигла полная неудача. Птица настолько боялась палатки и объектива, что в нашем присутствии так и не подошла к гнезду, В течение двух-трех часов беспокойно бегала она вокруг, время от времени оказываясь совсем близко, но как только попадала в поле зрения объектива, немедленно улетала. Так повторялось до тех пор, пока в конце концов жаворонок не начал улетать от гнезда все дальше и дальше, а на подступах к нему пугаться все сильнее и сильнее. Было видно, как инстинкт насиживания у птицы под влиянием фактора беспокойства постепенно ослабевал. В связи с этим нам пришлось отказаться от съемки и уйти, чтобы совсем не отпугнуть птицу от гнезда.

          Подводя итог всему сказанному выше о фотографировании птиц у гнезд и кладок, мы хотим еще раз обратить внимание на то, что, как бы ни были осторожны или доверчивы, нервозны или спокойны птицы, человек у гнезда всегда причиняет им много волнений. Поэтому, снимая птиц, нужно максимально учитывать особенности их психики, быть возможно более предусмотрительным и внимательным и следить за тем, чтобы не причинить им вреда. В противном случае может произойти непоправимое—птица бросит гнездо. Снимок же, полученный ценой гибели гнезда, еще никого и никогда не радовал. И наоборот, тактичное отношение к птицам всегда себя оправдывает и служит основным залогом успеха в работе фотографа-анималиста.

 

У ГНЕЗД ВЫВОДКОВЫХ ПТИЦ

          По типу развития всех птиц, как известно, принято разделять на птенцовых и выводковых.

          У птенцовых птенцы вылупляются из яиц голыми или едва покрытыми редким пушком, слепыми, с закрытыми слуховыми проходами, неустановившейся температурой тела и совершенно беспомощными. Они долго сидят в гнездах и требуют постоянного ухода. Родители не только регулярно кормят их, но и систематически обогревают, защищают от дождя и солнечных лучей, а также очищают гнезда от испражнений.

          Птенцы выводковых птиц появляются на свет покрытыми густым пухом, с уже развитыми органами чувств, с почти установившейся температурой тела. Они способны с первого же дня самостоятельно передвигаться и иногда даже отыскивать корм.

          Разделение птиц на выводковых и птенцовых в известной мере условно. Существует много систематических групп птиц с промежуточным типом развития, у которых степень выводковости или птенцовости выражена весьма различно. Тем не менее говорить о типичных выводковых и типичных птенцовых птицах все-таки приходится.

          Применительно к типично выводковым птицам вполне закономерно встает вопрос: кто первым у них оставляет гнездо—птенцы или родители? Наблюдения показывают, что в одних случаях вызывают детей из гнезд и уводят их на кормовые участки родители (так ведут себя многие утки), в других — первыми выбегают пуховички и уже за ними следуют взрослые птицы, что характерно для куликов. Многое зависит от порядка вылупления птенцов. Это наглядно демонстрируют пуховички турухтана, которые появляются на свет с перерывами в несколько часов. Обычно, когда первый птенец уже обсохнет, последний еще только освобождается от скорлупы. Самка турухтана в это время еще плотно насиживает. Подсохшие птенцы один за другим начинают выбираться за край гнезда, а некоторые даже пробуют уходить подальше, что очень беспокоит взрослую птицу. Ведь воспитывает птенцов одна самка. Турухтаны полигамы, и самцы только токуют—пляшут на лугах и дерутся, но к воспитанию потомства никакого отношения не имеют. Самка постоянно квохчет, созывая разбегающихся детей, а когда те возвращаются, усиленно приглашает их под полураскрытые крылья.

          Естественно, что в период вылупления беспокоить выводковых птиц нельзя, ибо сильно напуганная самка может бросить оставшиеся яйца и только что вылупившихся, но еще слабых птенчиков. Она уведет с собой лишь тех, которые в состоянии самостоятельно передвигаться. Во избежание гибели части выводка фотограф должен за несколько дней до вылупления приучить самку к виду палатки и объективу, а также к шуму затвора. Садиться в укрытие при этом надо до вылупления первого птенца. Лучше всего устраиваться в засидке с вечера, чтобы уже рано утром снимать только что вылупившихся птенцов. Иногда, правда, наклюнутые яйца лежат в гнезде и следующие сутки. В этом случае фотограф надеется снять самку среди птенцов на второе утро. Когда же он снова возвращается к гнезду вечером, то порой оказывается, что птенцы уже покинули его. Так бывает в случае дружного вылупления, что в целом характерно для типично выводковых птиц.

          Более сложные взаимоотношения между птенцами и родителями наблюдаются у тех выводковых птиц, которые начинают насиживать до окончания кладки, иногда с первого же яйца, в связи с чем птенцы у них появляются в течение нескольких дней. В гнездах таких птиц можно одновременно находить яйца, только что вылупившихся птенцов и уже подросших пуховичков. Сильная растянутость процесса вылупления более всего характерна для поганок и пастушков. Эти птицы, как известно, живут парами, и у них в заботе о потомстве принимают участие как самки, так и самцы. Обычно наблюдается распределение труда: пока самка насиживает последние яйца, самец водит птенцов, вылупившихся первыми. На ночь, а временами и днем пуховички возвращаются отдохнуть в гнездо.

          Полный выводок у таких птиц снять очень трудно. Даже заранее приученные к действиям фотографа пары поганок независимо от вида—будь то рогатая поганка, чомга или серощекая—проявляют во время вылупления птенцов большую недоверчивость. Обеспокоенные видом объектива или звуком работы камеры, они часто ведут себя следующим образом: одна из поганок остается насиживать кладку, а вторая (обычно самец), усадив уже вылупившихся птенцов к себе на спину, уплывает из поля зрения объектива. А ведь всегда хочется снять на один кадр сразу двух взрослых птиц и всех птенцов!

          Погоныш, или болотная курочка. Кто хоть раз бывал весной или летом на мокрых, поросших ивняком лугах или на заболоченных берегах рек и озер, заросших хвощом, тот не мог не обратить внимание на брачный крик погоныша. Его сильный, ритмично повторяющийся, резкий посвист слышен издали. “Как кнутом хлещет”,—говорят о погоныше сельские жители.

          Погоныш — небольшая, размером со скворца, птица темной окраски. Ее относят к семейству пастушковых. За куринообразный облик и способность бегать по топким местам погоныша часто называют болотной курочкой. Однако болотная курочка—название сборное. Оно относится к целому ряду видов пастушковых птиц. Помимо самого погоныша, болотной курочкой часто именуются большой погоныш, малая курочка, курочка-крошка, водяная курочка, или камышница, султанская курица, водяной пастушок и некоторые другие более редкие виды наших пастушков.

          Давно мы мечтали найти гнездо погоныша или какой-нибудь другой болотной курочки, чтобы сфотографировать взрослых птиц вместе с птенцами. Однако селятся эти птицы среди густых зарослей травы, так что их гнездо можно найти лишь случайно. Однажды в июле отправились мы на заболоченный берег Ладожского озера напротив рыбацкого поселка Дубно. Жара стояла удручающая. Даже на воде, в лодке, было нестерпимо душно. Казалось, что всякая жизнь вокруг замерла. Лишь многочисленные слепни чувствовали себя достаточно бодро. Была пора сенокоса. Густые травы, которые обычно скрывают от нас обитателей лугов, послушно ложились ряд за рядом. Упали они и возле погоныша. К счастью, косарь вовремя заметил гнездо и оставил около него клочок травы. Этот человек и указал нам на него.

          Мы издали увидели зеленый хохол, одиноко торчащий на выбритом лугу. Подойдя ближе, мы поразились тому, как немного надо травы, чтобы скрыть гнездо от посторонних глаз. Погоныш, возможно, и бросил бы гнездо, если бы у него как раз в это время не шло вылупление птенцов. Взрослой птицы, однако, на гнезде уже не было. При нашем приближении она незаметно убежала и увела с собой всех птенцов. В гнезде лежало только одно яйцо, из которого вот-вот должен был вылупиться птенец. Не теряя времени, мы установили палатку, замаскировали ее сеном и сели в нее в нескольких метрах от гнезда.

          Нас удивило прежде всего то, что птенцы погоныша вскоре вернулись в гнездо сами, без сопровождения матери. В отличие от пуховичков большинства других выводковых птиц, неотступно следующих за родителями с первого же дня их жизни, птенцы погоныша были, во-первых, довольно самостоятельными и, во-вторых, сильно привязанными к гнезду. Они выбегали из него и прятались в траве при каждом нашем появлении из палатки. Однако стоило нам скрыться, как птенцы тут же оказывались около гнезда и забирались в него. Такое поведение, очевидно, вообще характерно для птенцов пастушковых птиц. Позднее нам пришлось наблюдать подобное явление и у гнезда камышницы. При этом ее птенцы продемонстрировали удивительную способность не только бегать и плавать, но и лазать по ветвям кустарника, на котором, над водой, располагалось их гнездо. Птенцы погоныша тоже хорошо плавают, хотя пальцы их и не соединены плавательной перепонкой.

          В отличие от птенцов других выводковых птиц, имеющих обычно пеструю окраску, пуховички погоныша одеты в черный пух и только на клюве у них видны ярко-красные отметины. Движения птенцов быстры и торопливы, так что их невольно сравниваешь с мышатами. Стремление юрких пуховичков вернуться к гнезду было настолько велико, что самке стоило немалых трудов отозвать птенцов подальше от подозрительной палатки. Словно курица-квохтунья, она издали манила их. При этом она совершала действия ложного (видоизмененного) значения: как бы специально делала вид, будто нашла что-то вкусное, клевала воду у своих ног, что-то подбирала и вновь бросала. Квохтанье ее походило на глухое урчание. Мы не сразу поняли, что этот странный звук издает погоныш, ибо обычно привыкли слышать лишь резкий свист самцов.

          В конце концов птице удалось подманить к себе птенцов и она увела их на нескошенную часть луга. Так и не пришлось нам снять погоныша среди его пуховичков. А последний, пятый, птенец, который успел лишь пробить скорлупу яйца, остался лежать в гнезде. В дальнейшем он погиб по существу по нашей вине. Но печального конца могло бы и не быть, если бы самка была приучена к шалашу и объективу.

          Кулик-черныш. При фотографировании птиц мы постоянно сталкивались со всевозможными непредвиденными обстоятельствами, мешающими съемке. Они чаще всего возникали по причине большой осторожности птиц. Поэтому основная трудность обычно заключалась в преодолении их недоверия к человеку. Но бывало и так, что причиной ряда специфических помех оказывалась, наоборот, излишняя доверчивость птиц. Характерная особенность подобного рода трудностей заключается в том, что они всегда приятны. Доверчивое отношение птиц, даже если оно и служит помехой при фотографировании, всегда действует подкупающе. В таких случаях максимально полно сохраняется естественный ход событий у гнезда, но зато фотограф лишается возможности хоть как-то управлять им.

          С подобным явлением мы столкнулись, фотографируя некоторых куликов. Особенно выделялся в данном отношении кулик-черныш. Это один из немногих куликов, ведущих по-настоящему лесной образ жизни, во всяком случае в пору размножения. Гнездится он на деревьях, используя для своей кладки старые гнезда других видов птиц. Размером черныш со скворца. Снизу он светлый, но сверху оперение его темное, почти черное, за что он и получил свое название. Лишь надхвостье у него ярко-белое, бросающееся в глаза на лету. Весной часто можно услышать звонкую песню черныша, которую он поет, стремительно носясь над лесом около озера или ручья.

          Гнездо черныша, выбранное нами для наблюдений и фотографирования, помещалось на сосне в 5—6 метрах от земли. Для кладки кулик приспособил гнездо сойки. Пока мы строили помост, с которого предполагали производить съемку, самка ни разу не покинула гнезда, хотя двое людей с молотком, лестницей и веревками работали в каких-то пяти метрах от нее. Лишь время от времени она склоняла голову через край гнезда. При этом ее блестящий темный глаз выражал скорее любопытство, нежели страх. Черныш забеспокоился и даже слетел с гнезда только, когда один из нас впервые влез на выстроенную площадку, чтобы установить там съемочную палатку. Уже на следующий день мы приступили к фотографированию.

          Когда мы подошли к сосне, самка, как и накануне, спокойно насиживала кладку. Она не проявила признаков волнения и тогда, когда у нее на глазах человек забрался в поднятую высоко над землей палатку и стал устанавливать там аппаратуру. На непродолжительное время птицу испугали установленные на длинных шестах рядом с гнездом блестящие рефлекторы от лампы-вспышки. На ее крик “на помощь!” прилетел самец. Некоторое время обе птицы стояли на краю гнезда и тревожно кричали. Но еще до того, как снимающий успел сесть за фотоаппарат, кулики окончательно успокоились. Самец улетел, а самка снова начала греть яйца. На шум работы камеры, на вращение объектива при наводке его на резкость она совершенно не реагировала. Вскоре, потеряв всякий интерес к манипуляциям фотографа, птица даже задремала!

          Но нам хотелось получить снимки, которые более разносторонне характеризовали бы кулика-черныша. Хорошо было бы, скажем, сфотографировать его в тот момент, когда он расхаживает по ветке на своих тонких зеленоватых ножках или стоит на гнезде и т. д. Однако шел час за часом, а самка продолжала дремать.

          Мы решили спугнуть черныша, чтобы сфотографировать его хотя бы в момент возвращения на гнездо. Но птица явно не собиралась позировать перед объективом. Привыкнув к нашему безобидному присутствию, она совершенно перестала бояться. Теперь ее не пугало даже то, что мы наполовину высовывались из палатки, громко кричали, хлопали в ладоши:

          Пришлось слезть вниз и тонкой хворостинкой постучать по гнезду. Лишь в этом случае птица слетела. Но стоило фотографу немного отойти от дерева, как черныш вновь оказался на гнезде. И всякий раз самка возвращалась на гнездо быстрее, нежели фотограф успевал добраться до установленного на платформе аппарата. Под конец пришлось убрать палатку и сидеть на помосте совершенно открыто. Однако даже эта мера не произвела должного впечатления на птицу.

          Через несколько дней в гнезде у черныша вылупились четыре птенца. Но это важное событие не изменило существенно поведения самки. Теперь она лишь иногда заглядывала под себя, как бы выясняя, кто это ее там беспокоит. Куличата оказались весьма непоседливыми. Обсохнув, они один за другим начали спрыгивать вниз. Страха перед высотой у них не было. Слабой раскачивающейся походкой подойдет птенчик к краю гнезда, шагнет еще раз— и летит кубарем вниз. Легкий, пушистый, он не сильно ударяется о землю. Подскочив, как мячик, он встает на тонкие ножки и, как ни в чем не бывало, осматривается по сторонам. За ним столь же спокойно прыгают второй и третий пуховички. А в это время их мамаша продолжает греть последнего птенца.

          Кое-как нам удалось, наконец, сделать несколько снимков, на которых самка занималась чем-то иным, кроме сосредоточенного насиживания. Уходя, мы решили положить в гнездо трех спрыгнувших куличат. Но даже тогда, когда мы это делали, самка не слетела с гнезда! Она только слегка привстала, как бы предлагая нам подложить птенцов под себя, и, распушившись больше обычного, начала их греть.

          У гнезда черныша мы поняли, что идеальными для фотографирования являются те птицы, которые все же немного боятся человека. Этих птиц можно без особого труда и большой травмы для них самих несколько раз заставить подойти к гнезду и таким образом вынудить позировать в удобном для снимающего месте.

У ГНЕЗД ВОРОБЬИНЫХ ПТИЦ

          Воробьиные — наиболее многочисленный и широко распространенный отряд птиц. Представители его обитают в самых различных географических зонах и в большинстве мест преобладают как по числу видов, так и по количеству встречающихся особей.

          Все воробьиные—птенцовые, и их птенцы сравнительно долго пребывают в гнездах. Это позволяет работать с одними и теми же объектами длительное время, и птенцы в данном случае становятся активными помощниками фотографа. Их поза выпрашивания пищи и огромные ярко окрашенные рты .заставляют родителей забывать осторожность. Поскольку растущие птенцы чрезвычайно прожорливы и требуют интенсивного кормления, родители появляются у гнезда часто. Было, например, подсчитано, что две большие синицы при 17-часовом “рабочем дне” за период пребывания птенцов в гнезде (18—19 дней) прилетали к ним 6526 раз. Естественно, что такое поведение птиц дает возможность фотографировать их у гнезда в самых различных позах и ракурсах. Если объект заслуживает внимания, можно у одного гнезда заснять 10—15 катушек пленки.

          Воробьиных птиц лучше всего фотографировать у гнезд, когда птенцы достигнут возраста 7—9 дней, то есть немного подрастут и хотя бы частично оперятся. Надежным признаком этого возраста следует признать появление опахал на концах трубочек маховых перьев. Совсем маленьких, еще слепых и голеньких, птенчиков надо снимать с большой осторожностью, чтобы не нарушить нормальный режим жизни птиц: в первые дни после вылупления родители еще постоянно обогревают птенцов и почти все время находятся на гнезде. В возрасте 12—14 дней птенцов многих воробьиных снимать уже опасно. В случае испуга они могут выскочить из гнезда и обратно в него уже никогда не вернутся. Для преобладающего числа видов воробьиных такое поведение можно считать правилом. Лишь у ласточек и некоторых птиц, гнездящихся в норах, птенцы регулярно возвращаются в свое гнездо после первого вылета. Если срок вылета приблизился, взрослые птицы могут выманивать своих детей из гнезда и побуждать их к бегству. В этом случае различные виды воробьиных применяют одну и ту же тактику. Они подлетают к гнезду, показывают птенцам корм и сразу же отлетают в сторону, как бы вызывая их.

          Если возраст птенцов выбран удачно, то процесс фотографирования воробьиных птиц у гнезд может доставить натуралисту много приятных минут.

          Сорокопут-жулан. С большим удовольствием вспоминаем мы время, проведенное у гнезда сорокопута-жулана. Уже через десять минут после того, как мы сели в палатку, поставленную в трех метрах от гнезда, прилетел самец. Увидев целых и невредимых птенцов, энергично тянувшихся к нему раскрытыми ртами, он улетел и вскоре вернулся с большой бабочкой в клюве. Мы сразу поняли, что съемка будет проходить без особых помех.

          Перед нашими глазами протекала подсмотренная в объектив жизнь семьи сорокопута. Самец через каждые 7—10 минут приносил гусениц, жуков или бабочек. Покормив птенцов, он всякий раз задерживался на краю гнезда, как бы специально ожидая появления у одного из птенцов комочка помета, который он тут же схватывал клювом и уносил, а иногда съедал. Если птенцы выплевывали погадку—комок непереварившихся хитиновых частей насекомых, взрослые птицы ее сразу же поедали.

          Пока родители летали за кормом, птенцы усиленно теребили свои перышки. Иногда они вылезали на край гнезда и сидели там, присматриваясь к окружающему месту. Если мимо пролетала муха или комар, птенцы забавно тянулись навстречу насекомому и широко раскрывали клювы, как бы рассчитывая, что муха сама влетит им в рот. Одним словом, наши молодые сорокопуты находились на той стадии развития, когда птенцы воробьиных уже сами (не по присутствию родителей)-узнают вид пищи, но еще не делают попыток приблизиться к насекомому и. схватить его. У сорокопута-жулана эта стадия довольно продолжительная. Самостоятельно преследовать добычу птенцы начинают обычно через три недели после того, как покинут гнездо. В связи с этим они долго задерживаются на гнездовом участке и характерными визгливыми голосами продолжают выпрашивать корм у родителей.

          Фотографировать сорокопутов было так интересно, что мы только поздно вечером ушли от гнезда. К этому времени родители уже перестали приносить корм, а птенцы начали засыпать.

          Каменки. Некоторых птиц особенно интересно снимать в тот момент, когда их подросшие птенцы начинают оставлять гнездо. Это прежде всего относится к видам, гнездящимся в норах, например к каменкам. Молодые каменки покидают гнезда, еще не умея летать, но дневные часы в эту пору они проводят уже не в норе, а около нее. Птенцы каменки-плясуньи выводятся, например, в старых норах суслика. Когда птенцы подрастут, они часами простаивают всей группой возле входа в гнездо, ожидая прилета родителей. Но как только взрослые птицы подадут сигнал тревоги, птенцы немедленно прячутся.

          Таким образом, реакция птенцов на тревогу у видов, гнездящихся открыто, и у норни-ков различная. Первые в случае опасности стараются скорее покинуть гнездо, вторые при сильном испуге, как бы сознавая неприступность своего жилища, стремятся укрыться в норе.

          Эту особенность поведения птенцов каменок мы однажды попытались использовать для того, чтобы сфотографировать их. Нам пришлось поставить съемочную палатку у норы и сразу сесть в нее, чтобы не дать возможности каменкам перейти в другое убежище. Вскоре из норы показались головы птенцов. Мешая друг другу в узком проходе, птенцы осторожно начали выбираться наружу. Они сразу же заметили палатку и стали неотрывно следить за объективом. Тем не менее все они вышли на поверхность. Но тут вмешались родители. Самец, который находился в 100 метрах от гнезда (он ближе не подлетал), подал сигнал тревоги, и все птенцы насторожились. Самка же подлетела к самой норе и с громким криком, налетая сверху на птенцов, загнала их в убежище. Теперь каменки стали передавать птенцам корм в норе. Но лишь взрослые птицы отлучались,, птенцы вылезали из норы. Здесь мы их и фотографировали.

          Желтоголовый королек. Однажды на Карельском перешейке, уже под конец лета, нам удалось выследить гнездо желтоголовых корольков. Эти крошечные птицы (корольки весят 6—7 граммов и являются самыми маленькими птицами Европы) обосновались в густых ветвях старой ели на высоте около пятнадцати метров от земли. Сфотографировать их оказалось не так уж просто. Юркие корольки стремительно залетали в гнездо и столь же быстро вылетали из него, а птенцы были еще совсем маленькими, и стенки гнезда их полностью скрывали. Поэтому мы решили отложить съемку на несколько дней.

          Нам было известно, что птенцы корольков, как и многих других воробьиных птиц, покидают гнездо еще до того, как они полностью оперятся и приобретут способность к полету. Небольшое почти сферической формы гнездышко скоро становится тесным для многочисленного вь;водка, и птенцы уже на 13—14-й день выбираются наружу.

          Мы ежедневно навещали корольков. И вот однажды, при очередном осмотре гнезда, мы увидели шесть короткохвостых крошечных птенцов, которые, прижавшись друг к другу, мирно сидели на ветке около гнезда. Одни птенчики спали, другие чистились, а проголодавшиеся тихонько попискивали. Родители то и дело подлетали с кормом и отдавали его тому из птенцов, который наиболее энергично просил. Если таковым оказывался птенец, сидящий с края, то покормить его не составляло труда. Но для того чтобы отдать пищу птенцу, находящемуся в центре, родителям приходилось на лету повисать перед его широко раскрытым желтым ртом, словно колибри перед цветком. Все это мы впервые увидели вечером, когда снимать уже было поздно. Нам оставалось лишь с нетерпением ждать завтрашнего дня. Перед уходом мы услышали тоненькое попискивание еще одного королька. Это был седьмой, самый маленький птенчик, который, видимо, не смог удержаться на ветке рядом со своими братьями и упал на землю. Сейчас он сидел у основания ствола дерева, голодный и остывший, и был обречен, как нам казалось, на верную гибель. Мы взяли его с собой, чтобы дома накормить и обогреть, а завтра подсадить к остальным птенцам.

          На следующий день с птенцом-найденышем в руках и полным рюкзаком аппаратуры за плечами мы отправились к нашим королькам. Согревшийся в руках птенец время от времени подавал голос. Подойдя к дереву, на котором помещалось гнездо, мы сразу же увидели одну из взрослых птиц. С маленькой бабочкой в клюве она сидела на нижней лапе ели и с интересом рассматривала нас. Нам не сразу пришло в голову, что такое внимание было вызвано лишь писком птенца, находившегося у нас в руках. Стоило его посадить на ветку, как королек тут же стал его кормить. Однако около гнезда находилось только два птенчика. Вскоре до нас донеслись голоса и других слетков, сидевших на разных ветках того же дерева. Один из взрослых корольков кормил птенцов, оставшихся у гнезда, второй обслуживал остальных, в том числе и принесенного нами.

          Тогда было решено специально для съемки, искусственно, воспроизвести сцену, виденную вчера. Только воссоздать ее мы намеревались не на вершине ели, а на нижних ветвях, в удобном для фотографирования месте. Неожиданно для нас птенцы проявили удивительное упрямство. Как только мы усаживали маленьких корольков на одну из нижних ветвей елки, их охватывало непреодолимое стремление перемещаться вверх. Очень ловко цепляясь острыми коготками за покрытую лишайниками кору сучьев, птенцы, каждый своим собственным маршрутом, направлялись к ветвям, расположенным выше. Через пять-десять минут все птенчики уже сидели в разных местах. Во время этих странствий птенцов по дереву родители, не теряя времени, кормили их.

          Мы неоднократно повторяли все сначала и каждый раз наталкивались на один и тот же маневр птенцов. Было очевидно, что поведение молодых корольков врожденное. Их действия следовало расценивать как приспособление к тем, видимо, частым случаям, когда ветер сбрасывает птенцов на землю, где опасностей несравненно больше, чем на дереве.

         Желая побороть стремление птенцов карабкаться вверх, мы решили посадить выводок на срезанную и укрепленную вдали от дерева одиночную ветвь, полагая, что это удержит их на месте, но просчитались. Молодые корольки стали предпринимать отчаянные попытки улететь. Однако они были способны лишь перепархивать. Птенцам редко удавалось перелететь на соседние ветки дерева. Чаще они планировали к основанию ствола и тут же быстро начинали карабкаться по нему вверх. Достигнув определенной высоты, они успокаивались и ожидали прилета родителей.

          Наконец, мы догадались, как следует поступить, решив в течение нескольких минут попридержать молодых корольков на месте. Усадив весь выводок на нужную ветку, мы каждый раз, когда какой-нибудь из птенцов собирался ее покинуть, преграждали беглецу путь рукой. И пока мы это делали, доверчивые взрослые корольки уже принялись кормить своих детей. Минут через двадцать птенцы совершенно успокоились и принялись за свои дела: сытые дремали или чистились, проголодавшиеся тихонько попискивали. Мы снимали пленку за пленкой.

          Наблюдая за желтоголовыми корольками, нельзя было не поражаться тому количеству пищи, которое поглощали птенцы. Почти каждую минуту кто-нибудь из родителей приносил им бабочку, гусеницу или пучок крупных, длинноногих комаров. Все это разнообразие насекомых корольки отыскивали где-то тут же, возле нас, но при беглом взгляде вокруг, кроме обычных комаров, столь докучавших нам, ничего нельзя было заметить.

          Окончив съемку, мы оставили птенцов на том месте, куда несколько часов назад с таким трудом их посадили. Они больше никуда не хотели улетать. Здесь же мы их нашли и на следующее утро.

НОЧНЫЕ СЪЕМКИ СОВ

          Странное и неизгладимое впечатление остается после каждой встречи с совами. Своим обликом—большими, направленными вперед глазами, мохнатыми лапами, мягким оперением—эти птицы напоминают летающих кошек или каких-то сказочных существ. Огромная голова придает сове “мудрый” вид. Необычны и голоса сов. Кажется, что птицы специально стараются напугать прохожего в ночном мраке. И как-то неуверенно, непривычно чувствует себя человек с фотоаппаратом в руках... ночью, когда идет снимать сов.

          При фотографировании сов удается сравнительно мало увидеть, но зато можно много услышать. Однако общее впечатление, как ни странно, нисколько от этого не обедняется. Даже, наоборот,—во мраке и тишине ночи все воспринимается особенно рельефно. И то, что не удалось рассмотреть, с лихвой восполняется воображением.

          Каждый с детства знает, что совы—ночные птицы и что мягкое оперение делает их полет совершенно бесшумным. Хорошо известно и то, что в связи с этим в их охоте главное—внезапность нападения, а не стремительность, как у дневных хищных птиц. И все же нужно самому увидеть, как терпеливо, часами подкарауливает, например, длиннохвостая неясыть свою добычу.. В это время она сидит “столбиком” где-нибудь невысоко над землей. Глаза сужены, но сова видит все. Чуть шорох... и медленно, без резких движений, как на шарнире, поворачивается большая голова птицы в сторону источника звука. Глаза ее еще полузакрыты, но “уши” уже насторожились. Они ориентируют ночного хищника. Вот они точно засекли место, откуда доносится шорох. В следующий миг широко раскрываются огромные темные глаза. Жертва обречена! И вот уже с глухим утробным “угу-угу” неясыть скользит к гнезду с добычей в лапах.

          Из сов нам довелось снимать филина, ушастую сову, длиннохвостую неясыть и некоторых других. Все съемки были захватывающе интересными. Правда, они сопровождались непривычными трудностями. Главное осложнение возникло при наводке объектива на резкость в темноте. Чтобы избежать его, мы первоначально пытались фотографировать сов днем. Однако это потребовало много времени и сил и практически не дало результатов. Так, наблюдая в бинокль, например, за филином, мы знали, что самка целыми днями сидит возле птенцов. Но как только у гнезда была поставлена съемочная палатка, она перестала бывать там днем.

          Отсюда мы сделали основной вывод: не следует пытаться снять ночных птиц в дневное время. По-видимому, днем совы не уверены в себе и каждая опасность пугает их значительно больше, чем ночью. И, наоборот, ночью они чувствуют себя хозяевами положения. Почти не пугаясь только что выстроенной засидки и вспышек электронной лампы, без которой ночные съемки сов вообще невозможны, в кромешной темноте казахстанской ночи филин, например, то и дело приносил птенцам хомяков. В сумерках ленинградских белых ночей спокойно, не обращая внимания на фотографа, кормили птенцов ушастые совы.

         Самыми трудными оказались съемки длиннохвостой неясыти. Эта необычно раздражительная сова после сооружения засидки, оставив гнездо с птенцами, почти все время просиживала на ветке у нашего укрытия, в каком-нибудь метре от головы спрятавшегося фотографа. Поэтому малейший шорох в палатке сова отчетливо слышала, и в течение всей ночи каждое шевеление руки, перемену положения затекшей ноги она сопровождала резким костяным щелканьем клювом или возгласом, похожим на лай.

         Корм птенцам неясыти передавали очень быстро, за доли секунды. Птица лишь на миг присаживалась на край гнезда и тотчас же улетала. Чтобы снять кадр, приходилось все время быть начеку. Улавливать нужный момент помогало то, что перед прилетом к гнезду совы всегда громко перекликались. В основном корм добывал самец. Как только он появлялся с добычей на гнездовом участке, самка, которая сидела над нами, приветствовала его таким голосом, от которого кровь стыла в жилах. После этого она летела навстречу самцу, забирала добычу и передавала ее птенцам.

         Длиннохвостые неясыти жили в большом гнезде на высокой сосне. На дне его находилась мягкая зеленая выстилка из свежих веток. К вечеру, когда лучи солнца гасли даже на вершинах самых высоких деревьев, а дневной хор птиц сменялся бесконечной трелью козодоя, совята оживлялись. Их было два. Один побольше, очень самостоятельный и молчаливый, второй (он вылупился из яйца позднее) поменьше. Маленький часто принимался пищать, прося есть, хотя, насколько мы могли заметить, его никогда не обделяли пищей. Сова приносила птенцам обычно полевок или землероек и давала их по очереди то одному, то другому птенцу. Из-за проворства и настойчивости маленького совенка пища доставалась ему даже чаще.

          Облик совят описать трудно. Они похожи не на птенцов, а скорее на сувенирные игрушки. На толстых белых мохнатых ножках совята держались почти вертикально, не по-птичьи. Правда, во весь свой рост они вытягивались редко, чаще горбились, как старички. Когда мы их впервые увидели, из-под белого пуха у них уже пробивалось серое перо. От этого совята казались как бы вывалянными в вате. Пера и пуха на них было так много, что совсем плохо выделялась кругленькая головка и плоское “лицо” с темными глазами и светлым, как у всех неясытей, клювом. Когда птенцы пытались почистить перья на брюшке, они сгибались с явным усилием, будто им было очень трудно достать клювом толстый, заросший мохнатым пером и пухом живот. Иногда, стараясь дотянуться до своего плеча, один из них начинал чистить перышки другого, по-видимому, не замечая этого. Часто птенцы выходили на край гнезда поразмяться. Передвигались они неуклюже, вперевалку. Усевшись на самом краю гнезда и не обращая внимания на головокружительную высоту, совята принимались так махать крыльями, что становилось страшно, как бы они не свалились вниз.

          Самым удивительным в поведении совят были их игры. Больше всего они любили “танцевать”. В период основного бодрствования—поздно вечером или рано утром—они начинали топтаться на одном месте, переваливаясь с ноги на ногу. При этом они в такт движениям ног качали из стороны в сторону головой, широко раскрыв большие черные глаза. Уяснить смысл этих странных танцев нам так и не удалось.

 

СРЕДИ СКОПЛЕНИИ ПТИЦ

         Многие птицы предпочитают жить не в одиночку, а стаями. Жизнь в стае позволяет легче обнаруживать опасность, быстрее находить места, богатые кормом. Здесь каждая особь, беспокоясь за себя, невольно оказывается полезной для других членов стаи.

          При фотографировании больших скоплений, например, чайковых птиц нетрудно убедиться, что их реакция на палатку и объектив не одинакова и зависит прежде всего от того, в какой сезон производятся съемки.

          Среди чаек и крачек. Если в период осенних кочевок на отмели или косе морского берега, где отдыхают чайки, поставить засидку, то птицы, заметив ее, начнут сторониться незнакомого сооружения. Это происходит потому, что к месту, где сидят птицы, их ничто не привязывает—ни гнезда с кладками или птенцами, ни обилие пищи. Поэтому при малейшем беспокойстве они и отлетают в сторону, выбирая для отдыха другую отмель.

           В стае, особенно если в ней смешиваются разные виды, всегда имеются пугливые, вероятно наиболее опытные, и менее боязливые особи. Обычно получается так, что находится какая-нибудь одна, особенно внимательная, чайка, которая замечает палатку первой. Она поднимается в воздух и начинает беспокойно кричать. К ней постепенно присоединяется вся стая, и в конце концов возбужденные птицы могут совсем покинуть подозрительный участок берега. В данном случае стайность птиц несомненно затрудняет их фотографирование: осторожность всей стаи достигает здесь уровня отдельных, наиболее пугливых особей.

          В гнездовых колониях, наоборот, отношение к палатке стаи определяется тем, как реагируют на нее самые доверчивые птицы. Среди множества чаек всегда находится несколько особей, которые меньше других боятся палатки. Немного поволновавшись, они вскоре возвращаются к своим гнездам, а их пример успокаивает и других, более осторожных, птиц. Подражание в поведении стайных птиц развито настолько сильно, что когда чайки, гнезда которых расположены далеко от палатки, направляются к своим кладкам, их примеру следуют и те особи, гнезда которых находятся у самого укрытия.

          Поведение чаек и крачек в гнездовой колонии неоднократно поражало нас исключительно доверчивым отношением к засидке, и сложность работы фотографа заключалась здесь не в том, чтобы приблизиться к снимаемому объекту, а в трудностях размещения птиц в кадре. Иногда самые интересные сцены разыгрывались в нескольких сантиметрах от палатки, но снять их оказывалось невозможным.

          Доверчивое отношение чаек и крачек к съемочной палатке и перемене объективов положительно сказывается и на поведении других, обычно очень осторожных, видов птиц, если они живут по соседству. В центре гнездовой колонии чаек нам, например, с легкостью удавалось фотографировать пугливых уток. Однажды совсем вплотную к нам подошла линяющая шилохвость. Она собирала с земли объедки чаечьих завтраков и никакого внимания не обратила ни на нашу палатку, стоявшую совершенно открыто, ни на блестящий объектив. В своем поведении утка руководствовалась, очевидно, спокойствием, царившим среди чаек, имеющих возможность с воздуха заметить опасность раньше, чем утка, сидящая на земле.

          В колониях цапель. Когда цапли отдыхают где-нибудь на песчаном пляже или охотятся за рыбой на мелководье, снимать их очень трудно. Как бы хорошо ни было замаскировано укрытие, птицы почти всегда замечают выставленный из палатки объектив. Его они боятся больше всего. Цапли, по-видимому, обладают каким-то особенно развитым зрением. Прихо дится маскировать бленду объектива специальным чехлом из травы и размещать оптику как можно дальше в глубине палатки. И тем не менее, как только объектив нацеливается на цаплю, она сразу же настораживается. Здесь, видимо, сказывается привычка этих птиц не ограничиваться поверхностным наблюдением предмета, а как бы проникать “в глубь” его. Объектив действует на цапель, как удар тока: птица мгновенно замирает, вытянув шею, и пристально смотрит в блестящее стекло, а затем уходит прочь или улетает.

          Совсем по-другому ведут себя цапли в колониях, у гнезд. Их поселения, расположенные где-нибудь на лесистых островках, в полузатопленном лесу или на заломах тростника, иногда представляют собой большие скопления гнезд разных видов. Нам посчастливилось побывать в такой колонии на одном острове в устье Днепра. Здесь на полузатопленных кустах ивняка бок о бок располагались гнезда желтых цапель, легких и изящных малых белых цапель, скрытных квакв и казавшихся черными демонами среди своих светлых соседей караваек. В большинстве случаев гнезда размещались на тонких гибких ветвях кустарника в 2—3 метрах от воды.

          На острове стоял оглушительный шум. То и дело медленным, плавным полетом подлетали взрослые птицы. Они тяжело опускались на вершины кустов и, странно шагая по тонким ветвям, как по ступенькам, направлялись каждая к своему гнезду. Здесь происходили яркие сцены смены родителей. Птицы поднимали над спиной нежные кружева украшающих перьев— эгреток. У желтых цапель лучи солнца превращали их в золотые ореолы. Каравайки при этом переговаривались зловещими гортанными голосами и эффектно распускали темные широкие крылья.

          Человек, пробирающийся в колонии цапель по колено в черной зловонной воде, представлялся как сам себе, так, по-видимому, и птицам существом ничтожным, не стоящим внимания. Его присутствие не вызывало значительного переполоха. С гнезд слетали лишь те цапли, рядом с которыми он проходил. Когда же человек забирался в палатку, тогда и эти птицы успокаивались. Основная трудность заключалась в том, чтобы найти удобное место для укрытия. Приходилось связывать гибкие ветви ивы пучком и на них устраивать подобие большого гнезда, которое при каждом движении раскачивалось, словно гамак.

          Цапли, необычайно осторожные и зоркие на берегу, у гнезд оказались поразительно доверчивыми. Они лишь изредка посматривали на поблескивающий объектив, настораживаясь только в тех случаях, когда фотограф делал резкие движения, пытаясь, например, поймать падающую в воду кассету или карандаш.

          Очень интересно наблюдать из укрытия за птенцами цапель. Вспугнутые человеком, они обычно разбегаются по кустам, стремясь забраться как можно выше. Но проходит немного времени—и вот уже один из них появляется около опустевшего гнезда. Цепляясь несуразно длинными и прямыми пальцами за тонкие ветви ивы, он медленно спускается в гнездо. Затем по очереди возвращаются два других птенца, и, таким образом, весь выводок собирается вместе.

          Птенцы малых белых цапель выглядят очень забавно. Сквозь ослепительно-белые концы разворачивающихся опахал просвечивает желтовато-зеленая кожа. Непомерно тяжелой для тонкой шеи кажется голова с массивным клювом. В гнезде, за которым мы вели наблюдение, птенцы значительно отличались друг от друга размерами. Самый маленький еще не оперился и походил на уродца-карлика, а у двух старших уже начинала проступать та неотразимая красота, которой всегда очаровывает взрослая белая цапля. Младший птенец был явно заморышем. Он либо спал на дне гнезда, либо просил есть, теребя за клювы старших собратьев. Насытившись, цаплята много внимания уделяли туалету. Они непрерывно чистили, перебирали, теребили подрастающие перышки. Утомившись от всех этих дел, птенцы на некоторое время засыпали, забавно свесив тяжелые головы с края гнезда.

          Рядом с миниатюрным гнездом малых белых цапель находилось огромное гнездо серых цапель. Их постройка была прочно укреплена в основании куста. Долгое время после того, как фотограф спрятался в укрытие, гнездо оставалось пустым. Но вот на вершину куста опустилась большая, тяжелая птица. Посидев немного на тонких гнущихся ветках ивы, она спрыгнула вниз. Вскоре туда же опустилась и вторая птица. Это молодые серые цапли, которые уже умеют хорошо летать. При нашем появлении они оставили гнездо, а теперь возвратились и ждут прилета родителей, которые все еще носят им пищу.

          В колонии цапель узкие листья угнетенных ив дают мало тени. Испарения грязной воды создают дополнительную духоту и в без того жаркие дни. Но зловонная обстановка не действует на цапель удручающе—ведь обоняния у них нет, и они безмятежно принимают солнечные ванны: вытянув шеи вверх, расставив треугольником длинные крылья, они стоят неподвижно, как изваяния.

          Достоинство и степенность молодых цапель сразу же теряются, как только к гнезду прилетает один из родителей. По размеру трудно отличить птенца от взрослой цапли. По поведению же это узнается сразу. Молодые начинают нещадно теребить старую цаплю и попрошайничать до тех пор, пока она не отрыгнет на дно гнезда несколько порций корма.

          Из нашего укрытия было хорошо видно и гнездо с птенцами желтой цапли. Их родители на редкость трудолюбивы. Они без устали хлопотали “no-хозяйству”—подправляли, подстраивали гнездо', втыкая в него все новые палочки. Этой работе птицы предавались самозабвенно. Самец передавал самке сухие палочки с таким видом, будто преподносил букет цветов. Самка с должным почтением принимала подарок и тут же пристраивала его где-нибудь на краю гнезда. Однако нас эти трогательные сцены не очень радовали: расчищенное для съемки гнездо постепенно скрывалось за частоколом кривых, торчащих во все стороны палок.

          Наблюдать за цаплями в колонии можно без конца. В объективе быстро меняются кадры, каждый из которых отражает различные стороны интимной жизни колонии. Здесь совсем близко можно увидеть птиц, которые в другое время не подпустят к себе и “на пушечный выстрел”. Приходится только удивляться тому, какие разительные перемены в характере и поведении птиц вызывает их гнездовая жизнь.

 

ПТИЦЫ ЛЕТЯТ К ЧЕЛОВЕКУ

          Для человека дом—воплощение тепла, уюта и отдыха. Множеством окон-огней сверкают по вечерам городские дома, но почти каждое окно имеет свое лицо, за каждым из них течет своя жизнь. В деревне любой дом также отличается собственным лицом, отражающим характер его хозяев. Но есть “дома”, у которых нет лица, так как они не принадлежат никому. Это лесные зимовья. Пока есть бескрайние леса с болотами, озерами и буреломами, будут стоять в них низкие и крохотные бревенчатые избушки. Обычно они пустуют и живут сами по себе, являясь как бы частью леса, однако в любую минуту готовы приютить на ночь запоздалого охотника, рыбака, грибника. Если в такой избушке ночуют люди, они должны не только немного позаботиться о тех, кто, возможно, придет сюда после них, но и оставить часть своего завтрака обитателям леса. Так возле лесной избушки, куда мы иногда заходили переночевать и обогреться, появилась птичья кормушка.

           Однажды утром мы услышали около нее легкий шум. Выглянув осторожно наружу, мы увидели сойку. Сойка запасливая птица. Она не столько съедает, сколько растаскивает корм и прячет его по разным тайникам. Птица эта очень пуглива. Услышав движение за дверью, она поспешно скрылась. Спустя некоторое время мы обнаружили еще одного захребетника— большого пестрого дятла. Он наблюдал за нами, выглядывая из-за ствола березы. Когда начало смеркаться, дятел подлетел к сухой осине, поднялся по стволу и юркнул в дырочку-дупло. Оказывается, у него поблизости была зимняя квартира.

          Сойка и дятел посещали кормушку до тех пор, пока мы не поселились в избушке на несколько дней. Наше постоянное соседство их явно не устраивало, хотя мы щедро сыпали в кормушку овес и семена подсолнечника. Зато уже на второе утро нашего пребывания в лесу мы услышали тонкие нежные голоса пухляков и громкий посвист большой синицы. Эти птицы стали нашими новыми соседями.

          Пухляки мало боязливы. В нашем присутствии они брали из кормушки семечки и куда-то уносили их. Большая синица была более подозрительной. При нас она не решалась сесть на кормушку, однако, пользуясь каждым удобным случаем, тщательно обыскивала место вокруг костра, осматривала консервные банки, бумагу из-под масла. Голоса синиц вокруг кормушки привлекали к ней все новых и новых птиц. Мимо избушки не пролетала ни одна мелкая птица. Они останавливались здесь и искали каждая свой корм. Чечетки подвешивались к тонким концам веток березы, по стволам деревьев быстрая, похожая на мышь, бегала пищуха.

          А пухляки, теперь их было уже несколько пар, все больше привыкали к людям. Они уже перестали раздражительно издавать свое “гее-ге” и поднимать перышки на голове, когда кто-нибудь из нас стоял рядом с кормушкой. На четвертый день птицы стали брать корм даже в тот момент, когда мы переносили кормушку на другое место. В погоне за скупым ноябрьским солнцем, чтобы фотографировать птиц, нам постоянно приходилось это делать. Немного погодя пухляки начали брать корм из наших рук, хватаясь за пальцы протянутой руки цепкими коготками. Мы невольно вспомнили книги “Птичий городок” Е. Лукиной и “Шаги по росе” В. Пескова, в которых есть страницы, рассказывающие о трогательной доверчивости мелких птиц и белок к человеку при добром к ним отношении. Удивительно все-таки приятное чувство охватывает вас, когда вольные птицы садятся на вашу руку.

           Проходила зима, в течение которой мы регулярно прикармливали птиц. Фотографировали мы их мало—в эту пору в лесу слишком рано темнело и поздно светало, а в пасмурные дни сумерки не рассеивались вообще. Но даже в темные зимние дни лесная полянка возле избушки производила радостное впечатление. Оживленно и весело звучали на ней птичьи голоса. А когда после недельного отсутствия, в выходной день, мы навещали этот участок леса, пухляки сами летели нам навстречу. В ожидании угощения они садились к нам на плечи или голову и даже заглядывали в карманы.

          В марте наша кормушка превратилась как бы в “павильон” для фотографирования птиц. Съемка доверчивых птиц всегда доставляет большое удовольствие. Мешало только то, что синицы от природы очень подвижны. Они перепрыгивают с ветки на ветку, снуют по кормушке и нигде не желают задерживаться дольше чем на секунду. Из маленького отверстия, проделанного в .избушке, несколько раз нам удалось сфотографировать сойку. Хотя она вела себя у кормушки настороженно и воровато, тем не менее отгоняла от нее всех других птиц.

          С приходом весны около избушки появились новые птицы—мухоловки-пеструшки и горихвостки. Эти птицы, питающиеся насекомыми, совсем не обращали внимания на нашу кормушку. Их привлекали развешенные искусственные гнездовья для птиц—дуплянки и скворечники. Как-то в начале мая рано утром, сидя в избушке, мы услышали оглушительный треск. Это большой пестрый дятел выбивал барабанную дробь на железной трубе нашего дома. Для выстукивания песни он пробовал то сухую дуплянку, то трубу. Звук каждый раз получался новый. Настучавшись, дятел обычно летел проверять наши продуктовые запасы, разложенные на столе. Больше всего его интересовали пакетики с маслом. Он легко разрывал бумагу, и если мы вовремя не принимали мер, в куске масла быстро образовывалось “дупло”...

          Тяжелый для птиц период зимней бескормицы прошел, и они становились все разборчивее. Теперь их уже не привлекали булка и даже семена подсолнечника. Птицы “требовали” масла—и тогда мы установили специальную палатку возле одного пенька и “за кусочек масла” фотографировали пухляков, больших синиц и дятлов. Из четы больших пестрых дятлов чаще всего около нашей избушки держался самец, но иногда полакомиться маслом прилетала и самка.

          Поселилась у избушки и пара зябликов. Через некоторое время самка начала собирать сухой мох и уносить его куда-то. Самец неотступно сопровождал ее. Было очевидно, что птицы принялись строить гнездо. Загнездились неподалеку и большие синицы. Как-то днем мы повесили сушить на солнце меховой спальный мешок. Синицы сразу же обратили на него внимание и принялись энергично вырывать шерсть, которая была необходим им для внутренней выстилки .гнезда. Птицы улетали от мешка с целыми пучками волос в клюве. Мешок пришлось убрать, а синицам мы выдали старую меховую шапку. ..

          Многое из того, о чем мы только что рассказали, нам удалось сфотографировать у нашей избушки, но еще больше задумано снять в будущем. Приезжайте к нам. Наш адрес:

         

Ленинградская область, станция Проба, избушка в лесу.

А.С. Мальчевский, Э.Н. Голованова, Ю.Б. Пукинский

 

.

4development.ru
линия производства туалетной бумаги подробнее
solyaris-well.com
пластиковые емкости для воды 2000 л.
staleplast.ru

ProPhoto

Библиотека

.

4development.ru
линия производства туалетной бумаги подробнее
solyaris-well.com
пластиковые емкости для воды 2000 л.
staleplast.ru


У 1998-2001 Агентство Профессиональной Фотографии    
Тел.: (095) 924-7816, E-mail: app@aha.ru

Rambler's Top100 Service